Глава 61
В какой-то момент понимаю, что к нам не привозят пациентов. Прошло уже около часа, и за это время ни одной машины «Скорой помощи»! Так не бывает. Мы в мегаполисе живём, здесь каждую минуту что-нибудь случается. Потому отделение неотложной медпомощи не пустует. Оно таковым остаётся и теперь: люди приходят, занимают место в очереди, ждут в вестибюле, когда к ним подойдёт дежурный медперсонал. Но «неотложки»-то куда все подевались? В городе что, забастовка сотрудников всех станций «Скорой помощи» началась? Я бы точно об этом знала – подобные новости распространяются у нас очень быстро.
Иду в регистратуру, чтобы спросить. Там Дина Хворова. На мой вопрос, почему к нам за последний час не поступил по «Скорой» ни один пациент, администратор отвечает:
– А разве вы не знаете? Там же целый скандал.
Смотрю на подчинённую и начинаю хмуриться. Не люблю узнавать что-то последней.
– Какой такой скандал? – спрашиваю, и Дина спохватывается. Начинает тараторить что-то, но умение объяснять кратко и точно в число её добродетелей не входит, потому поступаю проще: надеваю дежурную куртку и выхожу наружу. И что же вижу? Картина, что называется, маслом: на проезде, ведущем от главного входа в больницу – это двойные ворота, одни для выезда, другие для въезда, стоит громадный чёрный внедорожник. Сзади него – «Скорая помощь». Причём не простая, а реанимобиль.
Беда в том, что внедорожник перегородил путь. На сигналы водителя «неотложки» сидящий за рулём чёрной машины никак не реагирует. Рядом с ней стоит кто-то из медиков и пытается достучаться через опущенное стекло. Когда подхожу ближе, слышу:
– Это подъезд к отделению неотложной медпомощи! Вы понимаете, что перекрыли путь?! – гневается медработник, в котором я узнаю педиатра из неонатального отделения Марка Лозовского. – Немедленно уберите машину! Слышите?!
Человек за рулём внедорожника прекрасно слышит, я уверена. Но делает вид, что его эта возня снаружи не касается. Подхожу, здороваюсь с Марком. Коротко спрашиваю, что случилось, он в ответ показывает.
– Вот, пытаюсь объяснить этому… а он стоит, как вкопанный!
– Идите на работу, коллега, – прошу Лозовского. – Дальше я сама разберусь.
Доктор кивает и уходит. Я стучу в стекло.
– Я заведующая отделением. Немедленно уберите машину. За вами реанимационный автомобиль!
Водитель даже головы в мою сторону не поворачивает. Иду к «Скорой». Её врач мне докладывает, что они привезли больного с черепно-мозговой травмой, упал с высоты. Состояние стабильно тяжёлое. Но бригада уже полчаса тут стоит, поскольку впереди машина, а переносить пациента до отделения нельзя – это слишком опасно. Они бы попробовали сдать назад и увезти в другую больницу, но снаружи на улице, как назло, образовался плотный автомобильный затор из-за случившейся неподалёку аварии.
Словом, одно к другому! И потом: какого чёрта мы должны увозить пациента, если какой-то балбес считает себя выше медиков?!
– Вы охрану вызывали? – спрашиваю коллег.
– Да, подходил охранник, который у ворот сидит. Он потребовал, чтобы машину убрали, а потом просто ушёл. Ну, а что он может?
– Тогда следует вызывать полицию, – отвечаю и набираю номер капитана Рубанова. Объясняю Илье, что у нас ЧП – какой-то полоумный заблокировал дорогу к отделению. Илья отвечает, что постарается прибыть как можно скорее, а прежде себя отправит патруль ГИБДД.
Нам опять остаётся только ждать, – понимаю это и снова иду к внедорожнику. Начинаю барабанить по стеклу сильнее.
– Ты, коза! Кончай стучать, – рявкает на меня водитель. – Ты знаешь, чья это машина!
– Да мне всё равно! Немедленно уберите её с дороги!
– Ага, щас!
Опять отворачивается.
Не проходит и пяти минут, как от входной группы к нам спешат двое полицейских – сотрудники ГИБДД. Подходят к чёрной машине, требуют от водителя открыть дверь и предъявить документы. Мне кажется, что ситуация вот-вот разрешится, но… Остолоп за рулём только приоткрывает окно, что-то говорит двоим сержантам, и те… с понурым видом уходят!
Да что же происходит?! Я окликаю их, догоняю и требую пояснить, почему они ничего не делают!
– Это машина депутата Государственной Думы, – отвечает один из полицейских. – Мы не имеем права её убирать. Простите, – и эти двое удаляются.
Ещё через три минуты появляется капитан Рубанов. Сразу спешит ко мне, но, услышав, чья это машина, руками разводит. Говорит, что будь это простой гражданин, ему давно бы окно разбили, а самого выволокли из салона, да ещё потом впаяли оказание сопротивления сотрудникам правопорядка. Но помощника депутата Госдумы трогать… себе дороже.
– Да что же это такое?! – возмущаюсь. – На слугу народного управы нет?!
Капитан только плечом пожимает. Мол, я слишком мелкая фигура на шахматном поле, ну что могу? Благодарю Илью, что хотя бы откликнулся, отпускаю его. Сама возвращаюсь к «Скорой» и прошу дать мне монтировку.
– Эллина Родионовна, вы что задумали? – опасливо спрашивает врач. – Не надо этого делать. Потом работу потеряете.
– Мне жизнь пациента дороже, – бросаю на ходу, забирая небольшой ломик. Подхожу к водительской двери, показываю железку сидящему во внедорожнике: – Или ты сейчас же откроешь, или я разобью стекло.
– Ага, попробуй только!
«Ладно, козёл ты безрогий, барский прихвостень, – думаю злобно. – Сейчас ты увидишь, что я с этой колымагой сделаю». Замахиваюсь, и в эту секунду со стороны клиники раздаётся властный окрик:
– Прекратить немедленно!
Замираю, потом опускаю руку. Навстречу мне спешит пузатый коротышка с лысой головой. Одет, как типичный чиновник: тёмно-синий костюм, белая рубашка, алый галстук. Сверху – расстёгнутое драповое пальто.
– Вы кто такая?! – рычит, оказавшись рядом.
Представляюсь и, без перехода, требую убрать машину.
– Я – депутат Государственной Думы Даниил Иванович Собакевич! Немедленно прекратите безобразие!
– Я прекратить?! Да вы хоть понимаете, что эта машина, – хлопаю ладонью по капоту, – мешает проехать «Скорой» с тяжёлым пациентом?!
– А у меня – согласованная госпитализация! Я сюда ребёнка привёз со сломанной ногой! – визжит депутат.
– С кем согласованная?
– С главврачом Вежновцом Иваном Валерьевичем! Он лично осматривает сейчас моего сына!
– Простите, вы… ненормальный? – спрашиваю ошалело.
– Да как вы смеете со мной так разговаривать?! – визжит Собакевич, брызжа слюной. – Да я вас…
– В «Скорой помощи» тяжёлый пациент. Убирайте машину! Быстро!
– Нет! У меня согласованная госпитализация! – продолжает истерить депутат Госдумы. – Я имею право здесь находиться! Я ребёнка привёз!
Я смотрю на него. Внутри полное ощущение, что имею дело с шизофреником, живущим в мире собственных иллюзий. Однажды, получив мандат депутата, этот толстый коротышка подвинулся умом и решил, что теперь он неприкасаемый. Вступил в касту избранных, в буквальном и переносном смысле, и потому законы для холопов ему не писаны.
– Или вы сейчас же уберёте машину, или я уберу её своими силами, – жёстко замечаю ненормальному «слуге народа», который слишком оторвался от реальности.
Замечаю, что ко мне подошли несколько человек из моего отделения. Моральная поддержка. Среди них Ольга Великанова. Она достала на смартфон и снимает. Заметив это, Собакевич начинает возмущаться в её адрес:
– Ага, снимаете, значит? Специально так, чтобы якобы было видно, как я блокирую реанимацию, да?
– Так вы и заблокировали, – отвечает Ольга.
– Ничего подобного! У меня ребёнок больной, я привёз его в клинику, а вы закрыли проезд!
Поднимаю брови. Ничего себе! Выкрутил всё наизнанку! Оказывается, это его тут заперли и не выпускают.
– Это всё, на что у вас ума хватило: с телефоном встать? – язвительно спрашивает депутат. – насмотрелись роликов в интернете! Власть почувствовали, да?
– Ой, Боже ты мой. Визгу-то, визгу! – язвительно произносит Матильда Яновна Туггут.
Собакевич больше в пререкания не пускается. Он забирается во внедорожник, и машина едет в сторону входа в отделение. Там разворачивается. Я делаю знак «Скорой» – проезжайте быстрее! Реанимобиль подкатывает зданию, и чёрный автомобиль тут же выскакивает на освободившуюся дорожку. Оказавшись у ворот, отчаянно сигналит, требуя открыть шлагбаум. Когда это происходит, врубает на всю громкость «крякалку» и вклинивается в поток уличного транспорта, буквально продавливая себе путь.
Вместе с коллегами возвращаюсь в отделение, но приступить к работе не успеваю: звонит Романова и срочно требует подняться в кабинет главврача. «Нажаловаться успел», – думаю о злобном толстом коротышке с депутатским удостоверением. Когда вхожу к Вежновцу, оказывается, интуиция не подвела: Собакевич успел позвонить и потребовать, чтобы меня «выкинули к чёртовой матери, или он примет меры».
Вижу, как Иван Валерьевич бледен и несколько встревожен. Рассказав о требовании депутата, интересуется обстоятельствами произошедшего. Пересказываю, стараясь не привлекать эмоций, хотя внутри немного трясёт. Я ненавижу, когда кто-то облечённый властью ставит себя выше закона. Да, знаю, – в этом мире подобное поведение – наивность чистой воды. Но так меня воспитали. Считаю это правильным, поскольку справедливость прежде всего.
Как назвать того, кто мешает проехать «Скорой»? Даже если он своего ребёнка привёз. Ну хорошо, доставил. Так ведь сам же сказал – госпитализация согласованная. Значит, нет никакой срочности!
Вежновец слушает, хватается за голову, удручённо смотрит в стол.
– Ну, Эллина Родионовна… навлекли вы… на свою голову. Огромный снежный ком. Нет, лавину. Я теперь при всём желании отстоять вас не смогу.
– В адвокате в вашем лице, Иван Валерьевич, не нуждаюсь. Если считаете, что мои действия были неправильными, созывайте врачебную комиссию.
Вежновец лишь тяжело вздыхает. Делает знак рукой. Мол, можете идти. Пока.
Возвращаюсь в отделение и вижу, как возле регистратуры столпились несколько коллег. Что-то живо обсуждают. Подхожу, вслушиваюсь. Оказывается, ординатор Великанова выложила видеозапись в сеть, сопроводив язвительным комментарием по поводу «барина», его «кучера» и «кареты». Когда Ольга меня видит, то смущённо опускает голову.
– Показывай уж, чего там, – говорю ей. Девушка подаёт мне смартфон, и я, читая написанное ей, невольно улыбаюсь. Не знала, что у Великановой такой острый язык. Она знатно постебалась над депутатом, выставив его в своём видео полным… приличного слова тут не подберёшь. Коллеги одобрительно кивают, говорят, что девушка молодец. Я не спорю, но призываю их вернуться по рабочим местам.
Когда все расходятся, говорю Великановой тет-а-тет:
– Зря ты это затеяла, Оля. Собакевич, как оказалось, злобный карлик. Он уже успел позвонить Вежновцу и потребовать, чтобы меня уволили. А после твоего видео наверняка решит, что это выложили с моей подачи.
– Ой… – глаза у ординатора становятся огромными. – Простите, Эллина Родионовна, я же не подумала… Так, я сейчас… – хватает смартфон, но я беру её за руку.
– Удалить хочешь? Не надо. Да и бесполезно. Наверняка уже разлетелось по всему интернету.
– Вы правы, разлетелось, – сокрушённо признаётся Великанова. – Что же теперь будет?
Пожимаю плечами.
– Не знаю. Но давай работать. Это лучше всего отвлекает он грустных мыслей.
– Правда? – с надеждой спрашивает Ольга.
– Ну конечно, – улыбаюсь ей. – Потому что даёт массу новых, – и коротко смеюсь.
Иду проведать, как там пострадавшая в ДТП Екатерина Дьячкова.
– Зачем нас разделили? – спрашивает она, когда вхожу в палату. В это время ей занимаются: Климент Красков накладывает швы на рану на голове.
– При крупном ДТП одна больница не может принять всех пострадавших, – поясняю, кажется, очевидные вещи. – Сюда отправили четверых, ещё четверых распределили по…
– Это восемь, – перебивает Екатерина. – Что случилось ещё с двумя?
– Там было два трупа, – произносит Красков.
– Что?! – вскрикивает пациентка. Её взгляд становится безумным. Она ошарашенно смотрит на меня, на медсестру. Потом с воплем «О, Боже!» скрывается с койки, не обращая внимания на капельницу, датчики…
– Катерина, подождите, мы пока ничего не знаем! – пытаюсь остановить её, гневно зыркая на Краскова: «Ну кто тебя, баран, за язык опять тянул?!» – может он прочитать во взгляде.
Пациентка никого не слушает. Обезумев, она выбегает из палаты. Бросаю карточку на койку и устремляюсь за ней. Екатерина несётся в соседнюю смотровую, залетает туда и видит своего мужа на столе.
– Уровень глюкозы? – спрашивает один из врачей. Получает информацию и продолжает. – Надо оперировать. Где-то кровотечение.
Дьячкова закрывает рот рукой.
– Сын! – вскрикивает. – Мой сынок! – и бежит в другую смотровую. Оказавшись рядом с мальчиком, кричит всполошно. – Что вы с ним делаете?! Что делаете?!
– Закрепить в черепе, – произносит в этот момент доктор Званцева, имея в виду щипцы для фиксации шеи. Когда мать мальчика слышит это, из её горла вырывается страшный крик.
– Снимите это! Прекратите! Не надо! Это мой сы-ы-ын!
Я буквально хватаю её за плечи и вытаскиваю в коридор. Там усаживаю в кресло. Бедняжка сотрясается от рыданий.
– Этого не может быть! – приговаривает.
Прижимаю её к себе, чтобы успокоилась. Когда подходит Зоя Филатова, делаю знак принести успокоительное. Мне бы и самой не помешал укол. Но нельзя.
Вскоре Екатерина успокаивается.
– Скажите, что там… с моим мужем? – спрашивает, сдерживая плач.
– У вашего супруга серьёзная травма груди. Коллапс обоих лёгких и внутреннее кровотечение, – отвечаю честно.
– А что с Алёшей? Расскажите мне.
– С ним работает доктор Званцева.
– Пожалуйста, скажите. Что они вворачивали ему в голову?
– У Алёши сломана шея. Щипцы позволяют предотвратить паралич, – отвечаю.
– Паралич?
– У Алёши спинно-мозговая травма, травма лёгких и, возможно, мозга, – произношу как можно спокойнее.
Екатерина смотрит на меня обезумевшими от горя глазами и спрашивает:
– Они умирают, да?
– Мы пока не знаем, – отвечаю искренне.
– Куда мне идти? – спрашивает несчастная мать и жена, по её бледному лицу катятся крупные слёзы.
– Что, простите? – спрашиваю, не понимая.
– Кто умрёт первым? – произносит Екатерина задумчиво.
Мы с медсестрой молчим. Что тут скажешь? Одно в голову приходит: на всё воля Божья. Но ведь так говорить пациентам нельзя, у нас тут не монастырь. Сказать «всё будет хорошо» тоже не могу – это ложь, скорее всего. Не имею права обнадёживать, не имея оснований. А их пока что нет.
От общения с пациенткой меня отвлекает знакомый голос. Поворачиваю голову и вижу: капитаны из Следственного комитета пожаловали. Видимо, депутат Собакевич поднял большой шум.