Глава 60 90
– Эллина Родионовна, доброе утро, – в ординаторскую отделения неотложной медицинской помощи, где я уже закончила проводить планёрку, и откуда теперь расходятся коллеги, входит Ольга Васильевна Тихонькая, руководитель кадрового управления нашей клиники. Да, с недавних пор главврач Вежновец повысил свою бывшую любовницу и мать его (официально им не признанных) детей. Сделал это просто: изменил штатное расписание. Из отдела кадров соорудил управление, а самих отделов там теперь два: управления персоналом и социально-психологический.
Здороваюсь с Тихонькой в ответ.
– Чем обязана вашему визиту? – спрашиваю её.
– Главврач поручил мне наладить рабочую атмосферу в вверенном вам отделении, – улыбается Ольга, но это эмоция не искренняя. Кажется, Вежновец задумал какую-то очередную пакость. Потому отправил сюда Тихонькую. Подготовить почву, так сказать. Что ж, я буду держать ушки на макушке. Кажется, я знаю, куда ветер дует.
– Я открыта для диалога, – так же неискренне улыбаюсь ей. – Чем будете заниматься?
– Я проведу собеседование с каждым работником, потом выдам рмендации и с удовольствием обсужу с вами этот вопрос, – отвечает она, вежливая от отвращения. А ведь когда-то была обычной, недалёкого ума девушкой, которую Вежновец запугал увольнением и сделал своей любовницей. Надо же, как теперь себя ведёт.
– Занимайтесь, раз вам поручено, – благожелательно отвечаю ей. Тихонькая уходит, очевидно решив, что теперь вольна делать всё, что хочет. Что ж, разубеждать не стану.
– Интересно, что она на самом деле собирается делать? Для чего главврач это придумал? – спрашивает Туггут.
– Видимо, считает, в отеделении неотложной медпомощи нерабочая атмосфера.
– С какой это радости?
– Недавний случай с доктором Береговым, истерика студента Краскова, когда он выбежал во время осмотра пациента и пытался бросить учёбу, да и до этого бывали напряжённые моменты. Поведение доктора Лебедева, который периодически хамит пациентам. Правда, после его выхода с больничного он стал себя вести потише, но в тихом омуте черти водятся, – поясняю заместителю.
Туггут слушает и кивает. За то время, пока она работает в нашем отделении, ей и самой пришлось столкнуться с неоднозначными поступками медперсонала. Про пациентов и говорить нечего: люди сюда чаще всего поступают в состоянии глубокого стресса.
Выходим из ординаторской. Вижу, что Тихонькая уже в регистратуре. Общается с администратором Достоевским.
– А если конкретно, то в чём ваша задача? – спрашивает Фёдор Иванович.
– Мы будем оценивать поведение медработников, представляющих угрозу для психологического здоровья коллектива, и предлагать пути разрешения конфликтных ситуаций, пока атмосфера не накалилась до предела, – поясняет Тихонькая с умным видом.
– А мы внутри коллектива прекрасно ладим, – говорит Достоевский. – Только бы главврач пореже сюда приходил. От него всех тут трясти начинает.
Я поджимаю губы. Хочу сделать администратору знак, чтобы не слишком остро оценивал Вежновца, поскольку Тихонькая… но она делает вид, что не заметила грубости в адрес руководителя.
– Мой опыт подсказывает, что внутри любого коллектива можно улучшить обстановку. Особенно когда медперсонал лавирует между гневом и конфликтом, – спокойно отвечает Ольга. Я воспринимаю это её заявление иронично. Так и хочется спросить: «Милая, да откуда у тебя опыт? Была ты секретаршей, а стала через постель начальником кадрового управления». Хотя что толку об этом говорить? И так всем известно. Разве Достоевский не в курсе. Надо будет его потом просветить. Не лично, разумеется. Но это для того, чтобы он не наговорил Тихонькой ещё чего-нибудь про главврача.
Пока Ольга общается с Достоевским, в сторонке у окна стоят двое студентов – Надя Шварц и Климент Красков. Первая листает карточку пациента, второй разворачивает шарму. Смотрю на него недовольно: что за глупости! Мог бы в столовую пойти! Но дальше сын Клизмы ведёт себя ещё глупее: достаёт из рюкзака пакет с кетчупом, разрывает его. Алые брызги летят на подоконник.
– Клим, что ты творишь! – возмущается Надя, – несколько капель попали на карточки.
– Ой, ну извини, – вредным тоном отвечает Красков. Потом густо орошает кетчупом еду, протягивает девушке. – На, откуси. Вкуснотища!
– Ведёшь себя, как поросёнок! – поджимает губы Шварц. Она достаёт упаковку бумажных платочков и старательно вытирает капли с документов.
– Душнила ты, – издаёт Климент короткий смешок, потом раскрывает рот, подобно бегемоту, и запихивает в себя здоровый кусок шаурмы. При этом видно, как кетчуп льётся ему на пальцы, капает на пол, опять на подоконник.
Прочищаю горло. Ох, и выскажу я ему за такое поведение!
– Клим! – вскрикивает Надя, поскольку алая густая жидкость плюхается ей прямо на обувь.
Красков неожиданно замирает. Его взгляд начинает метаться по сторонам. Он роняет шаурму на подоконник, шевелит губами, словно пантомиму разыгрывает. Ударяет ладонью по рукам Нади, та роняет карточку.
– Что ты творишь?! – возмущается девушка и смотрит на студента. Тот с вытаращенными глазами и побагровевшим лицом тычет себя пальцами в грудь. Снова пытается что-то произнести, но не может. Я вдруг понимаю: подавился. Еда попала в дыхательное горло. Собираюсь кинуться на помощь, но Надя тоже догадывается. Обегает Климента, обхватывает его руками, сцепляя кисти в замок под рёберной дугой. Затем с силой ударяет в надчревную область, выполняя приём Геймлиха.
Раз, второй… на третий изо рта Краскова вылетают крошки. Он резко и шумно втягивает воздух, а потом истошно кашляет. Когда приходит в себя, смотрит ошарашенно на Надю:
– Спасибо…
– Балбес, – говорит она недовольно. – Прибери здесь, – и уходит отмывать руки и приводить себя в порядок.
Климент, едва девушка удаляется, как ни в чём ни бывало берёт остаток шаурмы с подоконника и… продолжает есть. Даже не помыв руки! Среди всего этого безобразия, орошённого его слюной! Я брезгливо отворачиваюсь. Ну и тип этот Красков! Очень надеюсь, что он никогда не станет врачом. Поворачиваюсь к Тихонькой. Она сосредоточенно что-то пишет в толстом блокноте. Да уж, теперь решит, что у нас тут такой барда каждый день творится. Да ещё один балл прибавит в копилку недружественных отношений внутри коллектива. Надя-то осталась Климентом очень недовольна.
Да, эти двое у нас не работают, они студенты. Но я-то знаю, как создаются отчёты, когда очень хочется угодить начальству. Цифры с потолка – не самое страшное в этих бумажках. Как там говорили в советские времена? Приписки. Вот – настоящий бич любой современной отчётности. Особенно там, где ложь выступает цементирующим раствором для кресел тех, кто страшно боится потерять хлебное место.
Беру пациента, чтобы отвлечься. Это крупный кучерявый лет 35 мужчина – сотрудник склада маркетплейса, о чём свидетельствует его рабочий комбинезон. Когда подложу, он игриво интересуется:
– Сколько блондинок у вас в больнице?
– Столько, сколько нужно, – отвечаю. Смотрю на его опухшее колено. – Как это случилось?
– Упал с лестницы, – говорит он и морщится, когда дотрагиваюсь. – Мне вообще на работу надо.
В следующее мгновение он смахивает мою ладонь с колена. Делает это грубо, словно муху согнал.
– Дайте мне обезболивающее, я пойду.
– Мы вылечим ваше колено, потом отпустим, – говорю, старательно сдерживаясь. – Когда вы упали?
– Что здесь? – подходит доктор Лебедев. Бросает быстрый взгляд на повреждённое место. – Выпад в колене после падения? Дренаж, обезболивающее и домой.
– Ну, а я что сказал? – соглашается с ним пациент.
– Я его ещё не осматривала толком, – замечаю Валерию.
– Эллина Родионовна, у нас сегодня столько народу. Этот случай прозрачен. Тут нечего думать, – говорит коллега и уходит. Я ощущаю себя оскорблённой. При пациенте практически отчитал, как вчерашнего ординатора! Ну и хам! Да и сам этот работяга ведёт себя так, что в самом деле хочется вколоть ему анестетик и выписать. Пусть дома в полной мере осознает, каково это – недолеченное колено. Видела немало таких случаев. А он ещё и на работу вернуться хочет! Пусть спасибо скажет, что сможет до туалета доковылять, когда в своей квартире окажется.
Но я сдерживаюсь. Говорю медсестре, какие нужно взять анализы, ухожу. В регистратуре слышу, как Тихонькая допытывается у Нади Шварц:
– Я бы хотела поговорить об инциденте со студентом Красковым.
– Это не инцидент, а человек, который шаурмой подавился, – морщится девушка и отходит в сторону, чтобы не продолжать диалог. Тихонькая остаётся ни с чем. Это ненадолго. Вскоре, как рыба-прилипала, найдёт, к кому пристать. Я тоже от неё прячусь в ординаторской. Там встречаю доктора Володарского.
– Борис, как себя чувствует тот мальчик, Никита Евсеев?
– Спасибо, всё хорошо, – улыбается коллега. – Лейла Фазлеева им плотно занимается. Помогает проходить реабилитацию. Его на прошлой неделе перевезли в кардиологический центр Архангельской областной клинической больницы. Сердце прижилось, мальчик идёт на поправку.
– Замечательно, – улыбаюсь, вспоминая, каких усилий Володарскому стоило убедить главврача и всё руководство нашей клиники сделать эту сложнейшую операцию по пересадке сердца. Без неё Никита не выжил бы, а так у него есть все шансы прожить долгую счастливую жизнь вполне здорового человека. И вот как после подобного относиться к Вежновцу? Он то жизни спасает, то судьбы калечит. И никогда не угадаешь, в какой момент что натворит.
У меня следующий пациент – девушка. Беру с собой Ольгу Великанову, чтобы та провела гинекологический осмотр. Спустя несколько минут ординатор замечает:
– Я всё равно ничего не вижу.
– Введи инструмент до конца и нажми вниз. Увидишь шейку матки, – поясняю ей. Потом обращаюсь к медсестре и прошу принести стекло для мазков. Делаю пометки в карточке и спрашиваю пациентку – это девушка 24 лет, зовут Зина. – Когда началось кровотечение?
– Вчера вечером. Странно, обычно месячные у меня регулярно.
– Извините, – вмешивается Великанова. – Доктор Печерская.
– Да?
– Гематома вульвы, множественные разрывы, один из них трёхсантиметровый, – немного удивлённо фиксирует ординатор.
– Придётся накладывать швы, – отвечаю спокойно и говорю медсестре, чтобы подала анестетик и шовный материал. – Зина, у вас вагинальная травма.
– Этот от переизбытка… секса? – спрашивает девушка.
– Или от его вида, – замечаю в ответ. – Вас кто-нибудь принуждал?
Девушка издаёт короткий смешок.
– Что?
– С вами делали что-то, что было вам неприятно, на что вы не давали согласия?
– Нет, – пациентка мотает головой.
– У вас есть молодой человек? – спрашивает Ольга.
– Жених, – улыбается Зина. – У него очень красивое редкое имя – Климент. Я ласково зову его Клим. Он студент-медик.
Мы с Великановой переглядываемся. Мне очень хочется спросить, случайно фамилия его не Красков, но пока с этим погожу.
– Вы с Климом… – я не знаю, как затронуть эту тему так, чтобы не выглядеть бестактной. – Предпочитаете жёсткую близость?
– Иногда мы слишком увлекаемся, – скромно улыбается Зина.
«Это как же так нужно «увлечься», чтобы девушка получила подобные травмы?» – задаюсь вопросом. Мне кажется, здесь явно что-то не так. Скорее всего, пациентка обманывает. К тому же всё ещё интересно: тот ли самый этот Климент, о котором я думаю. Но с этим придётся подождать. Пусть девушка сначала сдаст анализы, там будет видно.
– Эллина Родионовна, к нам поступает девять пострадавших в ДТП. Троих извлекают спасатели, – сообщает Достоевский. – Первого уже привезли.
Доктор Володарский принял раненого. Присоединяюсь. Фельдшер докладывает:
– Александр Тачкин, состояние шока. У него кардиомонитор, пульс неровный, около 90 ударов в минуту.
– Как это случилось? – спрашиваю.
– Въехал на внедорожнике в две встречные машины.
Везём мужчину в смотровую, перекладываем. Борис назначает все анализы по травме, снимок шейного отдела, груди, таза и ЭКГ. Также поручает определить уровень тропонина. Пока он это говорит, пациент приходит в себя, открывает глаза.
– Александр, вы в клинике имени Земского, вас сюда привезли на «Скорой», – сообщаю ему.
– Я был за рулём и отключился. Да, два года назад у меня был инфаркт, – замечает Тачкин.
– Вызови кардиолога и узнай, нужны ли узкие специалисты к другим пострадавшим, – поручаю медсестре.
– Насколько всё плохо? – интересуется раненый.
– Мы пытаемся оценить ваши травмы.
– Я не о себе. О машине. Она совершенно новая, – слышу в ответ. Переглядываемся с Борисом. Вот это поворот! Какая преданность железке.
Вскоре готовы снимки. Шейный отдел оказывается в порядке. Мы снимаем фиксирующий корсет.
– Узнайте насчёт моей машины, – то ли просит, то ли требует Тачкин. Мне это кажется забавным немного: человек с такой фамилией оказывается фанатом автомобиля.
– Не сейчас, – отвечаю ему.
– Поступили ещё три жертвы ДТП, – заглядывает администратор. – Трое в критическом состоянии.
– Сегодня много аварий, – замечает Тачкин. – Очень скользко.
– Гипоксия. Скопление жидкости, – сообщает медсестра.
Назначаю капельницу с антибиотиком и противостолбнячную сыворотку.
– Отправим на томографию? – уточняет доктор Володарский.
– Нет, в брюшной полости изменений нет. Определи гематокрит.
Дверь из соседней палаты приоткрывается, заглядывает Надя Шварц и просит разрешение взять детский дыхательный аппарат.
– Пострадал ребёнок? – спрашиваю.
– Да, и его родители, – отвечает студентка.
– Какой ужас. Хорошо, что я был на внедорожнике, – замечает Тачкин.
Поскольку его состояние опасений не вызывает, переводим в палату. Сами с Борисом идём в соседнюю смотровую, куда привезли девушку.
– Что здесь? – спрашиваю и узнаю, что раненую зовут Екатерина Дьячкова, 26 лет, в сознании. Шумов в лёгких нет. Пульс нормальный.
– Как моя семья? – спрашивает она встревоженно.
– Мы работаем с вашим мужем и сыном, – отвечаю ей. – Сознание теряли?
– Нет. А дочь?
– Какая дочь? – удивляется студент Красков.
– Климент… – шикаю на него, давая понять, что надо заткнуться.
– Девочку не привозили, – бестактно продолжает он, и пациентка тут же вскакивает в истерике, срывая трубки и датчики.
– Боже! Она умерла?! Умерла?! Вы мне не говорите?!
С большим трудом удаётся уложить её обратно. Поджимаю губы и смотрю на Краскова. Если бы взглядом можно было ломать кости, он бы сейчас оказался впечатанным в стену.
Пока доктор Володарский занимается Екатериной, иду проведать, как её сынишка. Мальчику шесть лет, зовут Алёша. С ним Маша Званцева.
– Что здесь? – спрашиваю.
– Его скальпировало, – отвечает подруга. – Обнажённый череп. Обширная гематома.
– Шея сломана. Пятый и шестой позвонки, – показывает медсестра снимок.
– Щипцы для фиксации шеи. Вызови нейрохирурга, – поручает Маша.
Самое удивительное в том, что мальчик в сознании.
– Где моя мама? – спрашивает шёпотом.
– Всё хорошо. Она в соседней палате. С ней врачи, – отвечает доктор Званцева и просит медсестру отметить места для щипцов.
День сегодня какой-то… Трудный.