Глава 62
Пациенты не должны ждать слишком долго. Люди к нам обращаются, когда им очень больно и плохо, когда им действительно необходима срочная медицинская помощь. Потому я, как врач, не имею права битый час рассказывать двум капитанам о случившемся. Сообщаю кратко, что случилось на подъезде к отделению, а потом встаю, давая понять, что аудиенция окончена. Если следователи желают подробностей – пусть опрашивают других свидетелей. Изучают сделанное ординатором Великановой видео, например. Там очень хорошо видно, как вели себя участники происшествия.
Багрицкий и Яровая с недовольными лицами покидают мой кабинет. Понимаю их чувства: сверху приказали отыскать виновника. То есть найти (или скорее просто «назначить») того, кто понесёт ответственность. За что? Ну, как же! Такой высокопоставленный чиновник морально пострадал! Служебную машину его чуть монтировкой не попортили, самому едва не накостыляли и фактически выперли за пределы клиники. Представляю, как господин Собакевич себя чувствует. Оскорблён и обижен! Рвёт и мечет… некогда мне об этом думать.
Иду в палату, где лежит Зина Шинкевич. Та самая девушка, поступившая к нам с вагинальной травмой. Состояние её намного лучше, и если бы в гинекологии было место, давно бы перевезли её туда. Но, скорее всего, после завершения обследования и процедур отпустим домой. Глядя на пациентку, я всё-таки хочу спросить, как фамилия её молодого человека. Но Зина меня опережает:
– Когда мне уже можно будет снова… иметь близость с моим парнем?
Смотрю на неё несколько оторопело. Вот же ненасытная. Ей гормоны, что ли, так сильно бьют в голову? Пубертатный период, видимо, никак не закончится.
– Вам придётся прерваться на пару недель, – отвечаю ей.
Вижу, как Зина обиженно поджимает губы.
– Что такое? – спрашиваю. – Объясни своему парню…
– Жениху, – уточняет она, перебивая.
– Хорошо, жениху. Скажи ему, что придётся потерпеть. Если он тебя любит, то… Я думаю, он поймёт.
Зина усмехается.
– Конечно, Клим меня любит. Мы поженимся.
– Знаешь, можно любить человека и не понимать, что он делает тебе больно, – захожу издалека, чтобы не задеть ненароком слишком больное место. Не могу поверить, будто Зина воспринимает случившееся с ней как… мелкую неприятность. Вроде пальца, повреждённого во время чистки картошки.
– Клим не хотел сделать мне больно, – говорит Зина.
– Но он это делает? – задаю новый наводящий вопрос. – Иногда? И прошлой ночью тоже?
– Не знаю… – неуверенно отвечает девушка.
– Как это? – поднимаю брови. Если с тобой происходит подобное, как можно об этом «не знать»? Может, следовало проверить кровь Зины на наличие химических веществ? Алкоголя, наркотиков, психотропов. Всё это крутится в моей голове, пока девушка молчит. Но она поджимает нижнюю губу, покусывает её, из чего делаю вывод: хочет сказать, но боится последствий. Я старательно молчу. Сейчас главное не испортить случайным словом или движением момент искренности.
– Прошлый раз… Мы поехали кататься с его другом. Поехали в парк возле его дома… – Зина широко улыбается. – Клим часто говорит мне, что я очень привлекательна. Он любит мной похвастаться перед своими знакомыми.
– Как это «похвастаться»?
– Ну… по-разному бывает. Рассказывает, какая я классная. А в тот раз… – девушка замолкает, опять пытаясь преодолеть нерешительность. – Клим сказал, что ему надо срочно уехать, и мне нужно… некоторое время побыть с его другом, пока он не вернётся.
– И ты согласилась? – поднимаю брови удивлённо.
Повисает долгая тяжёлая пауза, после которой пациентка кивает.
– Да. Я же очень люблю Клима.
У меня в голове такая самоотверженная глупость не укладывается. Как можно было решиться на подобное? Ничего не понимаю. Да и что такое «побыть»? Под этим можно понимать что угодно. Неужели я слишком старая стала для того, чтобы понять современную молодёжь? Это у них теперь нормы жизни такие? Парень может оставить свою девушку с другом, чтобы они…
Нет. Не верю. Нравственные принципы существуют тысячи лет, и никакие времена и нравы их изменить не смогут. Да и Зина мне не кажется такой уж неправильной. С виду и судя по поведению – обычная девушка, романтичная. Немного наивная, но кто не был такой в её возрасте?
– Друг Клима был груб с тобой? Это он сделал? – едва заметно киваю вниз.
– Нет, – отвечает Зина печально. – У нас ничего не было. Клим оставил нас на полчаса, и мы только разговаривали. Минут через двадцать неожиданно вернулся Клим, и он… – по лицу девушки начинают катиться слёзы. – Он накричал на меня. Прогнал друга, сказал, что я ему с ним изменила, и потом… – дальше только плач.
Картина становится понятной. Клим устроил девушке подлейшую «проверку», а потом сам же обвинил в измене и жестоко отомстил.
– Мы с этим разберёмся, – отвечаю Зине.
Собираюсь уйти, но в палату входит Ольга Великанова. Подходит и сообщает неоднозначную новость: молодая пациентка, оказывается, беременна.
– Мы делаем тест на беременность всем женщинам детородного возраста, – обращаюсь к ней. – У тебя результат положительный.
– Я беременна? – спрашивает девушка.
– Да. Ты пользуешься противозачаточными средствами?
– Одно время принимала таблетки, но от них я толстела, – отвечает Зина. Замолкает, а потом, о чём-то подумав, начинает смеяться. – Боже мой! Это потрясающе!
– Зина, родители знают…
– Я должна позвонить Климу, он обрадуется, – она хватает сумочку и пытается вытащить телефон.
– Мобильными нельзя пользоваться, – кладу ей ладонь на запястье, заставляя остановиться.
Пациентка молча повинуется.
– Подумай серьёзно: ты уверена, что отец ребёнка именно Клим?
– Конечно! А кто же ещё? – счастливо улыбается Зина. – Клим обожает детей!
– Будешь ли ты в этом уверена через пять месяцев, когда настанет момент рожать? – я задаю эти вопросы, как бы неприятно они не звучали, поскольку отношения Зины с её молодым человеком мне кажутся странными, я бы даже назвала их больными. Ясно же, что Клим по отношению к девушке ведёт себя крайне грубо. А это значит, что её психика уже надломлена, и Зина не воспринимает происходящее с ней адекватно.
– Эллина Родионовна, – ко мне подходит Зоя Филатова.
Говорю Зине, что вернусь. Устремляемся с медсестрой на выход. В коридоре слышу её доклад:
– Администратор Дина Хворова не смогла узнать, куда отправили дочь Екатерины Дьячковой, и жива ли она вообще. У её мужа дважды была остановка сердца. Неизвестно, сколько он продержится. У их сына, Алёши, отказывает правое лёгкое.
Спешу в палату, где лежит несчастный мальчик. С ним работает доктор Званцева.
– Плохо дело, – признаётся подруга, подготавливая грудь ребёнка к манипуляции. – Буду делать декомпрессию. Дренажную трубку, – говорит медсестре.
Дверь в палату резко открывается, внутрь заходит, ковыляя, пациент. Узнаю в нём сотрудника склада маркетплейса с повреждённым коленом. Не понимаю: что он тут делает? Его давно должны были отпустить домой, поскольку на обследование не соглашался. А ещё я поручила его доктору Лебедеву, который проявил инициативу.
– Доктор, когда мной займутся?! – кричит мужчина.
– Выйдите отсюда немедленно, – требую, продолжая помогать Маше.
– Сначала дайте мне обезболивающее! – рычит здоровяк.
У меня нервы и так не пределе, а тут ещё этот хам. Не выдерживаю. Подхожу к нему, держа в руках скальпель.
– Пошёл отсюда вон, – говорю сквозь зубы. – Вернись в палату и жди, пока к тебе подойдёт врач!
Здоровяк, глядя на острый предмет в моей руке, нехотя повинуется. Тут же поручаю медсестре найти доктора Лебедева и направить к пациенту. Видя, что я на грани нервного срыва, младшая коллега убегает. Возвращаюсь к доктору Званцевой. Поворачиваю голову влево и вижу через окно в двери: в соседней смотровой мои коллеги делают мужу Екатерины непрямой массаж сердца.
– Пульс хороший, – возвращает меня Маша к реальности. – Давление повысилось. Не могу поднять кислород выше 80%. Воздух под кожей.
Мы с коллегой продолжаем сражаться за жизнь мальчика. Но, несмотря на все наши старания, ему становится только хуже. В конце концов сердце останавливается. Пробуем разное: меняем препараты, используем дефибриллятор, непрямой массаж сердца… В какой-то момент, глядя на доктора Володарского, прибывшего к нам на подмогу, поскольку обе выдохлись, спрашиваю:
– Сколько уже вот так?
– Сорок одна минута, – отвечает коллега.
– Приостановить массаж. Стимулятор на 80, – говорю, подкручивая регулятор.
– Не срабатывает, – замечает Маша.
– Ещё атропин и возобновить реанимацию, – делаю распоряжение.
– Пульса нет… – слышу от доктора Званцевой.
Нам ничего не остаётся, как остановиться. Но принять такое решение, зная, что в коридоре стоит и ждёт мама мальчика, не имею права. Выхожу и говорю ей, как есть, приглашаю в палату. Она заходит, сквозь слёзы спрашивает:
– Но почему вы решили всё прекратить? Ведь приборы пикают.
– Екатерина, у Алёши нет пульса. В мозг уже почти час не поступает кислород. Что касается приборов, то электрическая активность сердца прекращается не сразу.
Мать подходит к ребёнку, склоняется над ним. Плачет, утирая слёзы.
– А моя дочь? – спрашивает, глядя на Алёшу.
– Я узнаю, – обещаю ей, выхожу и тут же наталкиваюсь на Александра Тачкина. Он самовольно покинул палату и, держась за стойку с капельницей, отправился бродить по отделению. Вот же непоседливый какой! Стоило немного оклематься, и наш пострел везде поспел.
– Что там происходит? – с любопытством заглядывает он в смотровую за моей спиной, когда я выхожу.
– Немедленно вернитесь в палату, у вас слабое сердце, – говорю ему, беря за руку.
– Он умер? – спрашивает мужчина, увидев Алёшу.
– Да, – отвечаю, не считая нужным скрывать правду.
– Какая жалость, – поджимает губы Тачкин.
– Идёмте, вам нужно лечь, – тяну его за собой.
– Покупка новой машины была моим капризом, – начинает он вдруг рассказывать. – Это всё новый утилизационный сбор. Я как услышал, что тачки подорожают, сразу побежал новую покупать. Обещали же, что цены поднимутся чуть ли не вдвое. Наверное, машина спасла мне жизнь. Я мог бы сейчас лежать, как этот бедолага.
– Вы переехали эту семью на своей огромной машине, – не выдерживаю и говорю это Тачкину. Как так можно?! Стоит и рассуждает о ценах на автомобили, о своём везении, глядя на тело шестилетнего ребёнка!
Мужчина вдруг замирает. Медленно поворачивается ко мне, пристально смотрит в глаза. В них читаю недоверие.
– Вы потеряли сознание за рулём. Ваш многотонный внедорожник врезался в машину Дьячковых и переехал её.
Тачкин молчит ошарашенно. Переводит взгляд на дверь смотровой.
– Я… – кладёт ладонь себе на голову. – Я не помню.
– Вы Александр Тачкин? – по коридору к нам направляется полицейский.
Пациент неожиданно начинает падать. Хватается рукой за стену, но ладонь скользит по ней. Мужчина валится на пол и отключается.
– Мне нужна помощь! – кричу на всё отделение.
Первым подбегает тот полицейский.
– Помогите поднять ему футболку, – призываю его.
– Что случилось? – из палаты выглядывает доктор Володарский.
– Обморок!
Ни слова не добавляя, Борис ныряет обратно и спустя секунду появляется с переносным дефибриллятором. Подбегает, встаёт на колени, включает аппарат, берёт электроды, прикладывает к груди Тачкина.
– Заряд двести, – говорит мне.
Настраиваю прибор.
– Разряд!
После удара током сердце пациента снова начинает биться. Он по-прежнему в глубокой отключке, но хотя бы появилось время на восстановление. Прибегает бригада, перекладывает Тачкина на каталку и увозит в смотровую. Я провожаю его взглядом – заниматься им и дальше будет доктор Володарский.
Сади кто-то осторожно тянет меня за рукав. Оборачиваюсь: это Екатерина. У неё бледное, опухшее лицо, но хотя бы не плачет больше.
– Доктор, вы обещали узнать о моей дочери.
– Да-да, конечно. Пойдёмте, – веду её за собой в регистратуру. Там спрашиваю Дину Хворову, куда она уже звонила. Оказалось, администратор не успела толком, – слишком большой наплыв граждан. Приходится самой, и вскоре узнаю последние новости: девочка жива, с ней работают врачи.
– Что с ней? – плача от радости, спрашивает Екатерина.
– Мне не сказали. Но я организую её перевод сюда.
– Лишь бы всё было в порядке, – произносит женщина с надеждой. Потом она уходит в палату, чтобы посидеть возле сына, я же слушаю доклад Зои Филатовой. Поступили результаты диагностики того наглого типа с повреждённым коленом, которого зовут Расул. Оказывается, анализ на кислоустойчивые бактерии положительный. Лезу в компьютерную базу данных и обнаруживаю там нечто ещё менее приятное.
«Этого нам только не хватало», – думаю и прошу Дину немедленно вызвать сюда доктора Лебедева. Когда он появляется, сообщаю, что его больной с коленом – туберкулёзник:
– Пятнадцать месяцев назад у него был мультирезистентный туберкулёз. Но мужчина прекратил лечение…
– Ни жара, ни кашля у него нет, – недоумевает Лебедев, перебивая.
– Я поручила на всякий случай сделать анализ на кислоустойчивые бактерии. Результаты положительные.
– Зачем?
– Затем, что гражданин прибыл к нам из-за границы, где обстановка с туберкулёзом оставляет желать лучшего. Затем, что он работает среди таких же «иностранных специалистов», которыми, по сути, никто не занимается. Они варятся в собственном соку, и если каждого заставить пройти медицинское обследование, там такой букет заболеваний окажется, что придётся все места, где они работают, срочно закрывать на карантин, вот зачем! – жёстко поясняю недотёпе Лебедеву. Потом интересуюсь: – Где он, ваш пациент?
– Я его выписал, – отвечает Валерий.
– Немедленно отыщите его, пока он всех не перезаражал! – требую от коллеги.
Доктор Лебедев отправляется на поиски. Ему удаётся отыскать Расула буквально в трёх шагах от выхода из отделения, – тот, прихрамывая, ковылял в сторону главных ворот. Лебедев говорит что-то мужчине, возвращает его обратно. Надеюсь, теперь он станет им заниматься всерьёз, а не как попало. Хотя уверенности в этом, разумеется, нет.
Собираюсь вернуться к себе в кабинет. Прохожу мимо палаты, где лежит Зина. Дверь приоткрыта, оттуда доносится приглушённый злобный мужской голос:
– Ты мне отвратительна. Какая же ты тупая!
– Прости меня… – слышится в ответ, и становится понятно, что девушка плачет.
– Как ты могла?!
– Клим…
– Делай аборт!