Глава 59
Вбегаю в палату, медсестра докладывает, что насыщение кислородом у пациента всего 78%. Доктор Береговой также докладывает:
– Коллапс лёгкого, – потом обращается к ординатору Великановой, – катетер и антисептик.
– Не дышит, – фиксирует Ольга. – Искусственную вентиляцию лёгких?
– Нет, это ухудшит состояние пациента, – отвечаю вместо Данилы. – Подготовь дренажные трубки.
– Пульс падает. Реанимацию? – спрашивает медсестра.
– Так, спокойно. Доктор Береговой, каков алгоритм действий в такой ситуации? – спрашиваю друга. Он морщится и отвечает ворчливо:
– Элли, я знаю, что делать.
– Хорошо, делай.
– Пульса нет. Пациент не дышит, – сообщает медсестра.
– Я так и знал, – нервно говорит Данила. – Ведь настаивал же на том, чтобы перевезти его в пульмонологию.
– Не надо психовать. Лёгкое расправится за минуту, – убеждаю его. – Дренажную трубку.
– Давление 94 на 62, приходит в себя, – замечает Великанова.
– Скальпель, – обращаюсь к медсестре. – Ставьте капельницу.
– Есть пульс на бедренной артерии.
– Зажим Келли, – говорю дальше.
– Кислород 82%.
– Трубку на 28, – требует Данила.
Вижу, как он вставил её, а потом неожиданно зашагал прочь из палаты, на ходу снимая перчатки.
– Доктор Береговой, куда это вы? – обращаюсь к нему удивлённо.
– У меня помимо этого пациента есть и другие, – слышу в ответ.
– Данила Алексеевич! – делаю грозным голос. С ума он сходит, что ли, от тревоги?
– Я вернусь.
Спустя некоторое время, когда состояние Игоря Романовича стабилизируется, выхожу и пытаюсь найти доктора Берегового. Но не получается. Его словно корова языком слизнула. Даже наш всезнайка, администратор Достоевский, понятия не имеет, куда подевался Данила. Это тем удивительнее, что прежде я за своим другом подобного поведения не замечала. Разные были ситуации, но чтобы убегать и прятаться…
Я бы и дальше занялась его поисками, но поступила пациентка с высокой температурой – женщина около шестидесяти лет.
– У неё диабет, потеряла сознание, – пока фельдшер докладывает, санитар Миша уносит из «Скорой» двухлетнюю девочку – внучку пациентки. Малышка, оказавшись без близкого человека, истошно, до хрипоты кричит, и мне приходится попросить одну из медсестёр ей заняться, пока мы пытаемся понять, что с её родительницей.
– Когда мы её обнаружили, она ещё говорила, – сообщает фельдшер. – Успела сказать, что её дочь на работе, мужа у неё нет. Мы оставили записку с номером телефона.
– Температура 40,2 градуса, – докладывает Зоя Филатова. – Сахар около шести.
– Сделать все анализы, – поручаю коллегам. – Посев на коклюши и гемокультуру. Давно это у неё?
– Несколько месяцев, – отвечает фельдшер. – Мы к ней и раньше приезжали несколько раз. Всегда отказывалась от госпитализации. Говорила, внучку не с кем оставить. Но теперь привезли, поскольку стала отключаться. Не могли же бросить её там с малышкой.
Внезапно кардиомонитор начинает пищать, поскольку пациентка потеряла сознание.
– Литр солевого раствора и ЭКГ, – распоряжаюсь.
– Давление 92 на 56, – говорит Зоя Филатова.
– Так, у гражданки гипотензия и сепсис, – ставлю диагноз и назначаю мощные дозы антибиотиков.
– А вдруг у неё туберкулёз? – интересуется медсестра, глядя на меня опасливо.
– Мне нужен переносной рентген. Несите его сюда скорее! – требую и вижу, как из соседней палаты появляется доктор Береговой. Надо же, вот где прятался! – Данила, помоги!
– Там рваная рана, я…
– Этим пусть студенты занимаются, – обрываю его. – Не видишь? Мне помощь требуется. Данила присоединяется.
Быстро стабилизуем пациентку, я наконец-то вижу, что мой друг успокоился и может снова работать в привычном ритме. Оставляю его и возвращаюсь в регистратуру. Здесь снова становлюсь невольной свидетельницей разговора медсестёр. То ли мне везёт так, то ли они в самом деле любят здесь пошушукаться, а я всякий раз оказываюсь рядом? Ощущаю себя соглядатаем. Но женское любопытство – вещь практически непреодолимая. К тому же с чего уходить? Я сюда первая пришла.
– Кстати. Возвращаясь к нашему разговору, – произносит Зоя Филатова, обращаясь к Берёзке. – Я не хочу, чтобы ты плохо думала о докторе Лебедеве. Он хороший парень.
– Мне сейчас никто не нужен, – отвечает Светлана.
– Ясно, просто ты должна знать.
– Спасибо. Теперь знаю. Но независимость для меня важнее. Хотя… регулярная близость с мужчиной – это тоже хорошо, – игриво замечает она.
– Да. Согласна даже на нерегулярную, – хихикает Филатова.
Они расходятся, и у меня стойкое ощущение, что Зоя лукавит. Она слишком хорошо отзывается о Лебедеве, который явно этого не заслуживает. Да ещё приняла недавно приглашение испанца встретиться вечером. Якобы для занятий. Но из её поведения мне вдруг становится очевидной одна вещь: Валерий продолжает обзаводиться в моём отделении сторонниками. Прежде эта задача его не интересовала. Но с недавних пор, как вернулся с больничного, видимо занялся этим всерьёз.
Причина, по которой он так себя ведёт, вполне прозаична: хочет заполучить место моего заместителя. Готовит почву, так сказать. Хитрый, я зря его недооценивала. Прекрасно понимает: если короля играет его окружение, то любого доктора – средний медперсонал. Мы не всё успеваем, многое медсёстры делают за нас, хотя на самом деле не должны. Нам поневоле приходится доверять им, опираться на опыт и умения. Но если что-то случится, у медсестры всегда есть стальной аргумент: «я этого не сделала, поскольку мне врач не дал указания». Или «я не имею права проводить такую процедуру».
Да, но Матильда Яновна не занимается лечением пациентов. Она только с бумагами возится. Доктор Лебедев это прекрасно знает. Отсюда вывод: Туггут следует быть более осмотрительной. Не исключено, что Валерий готовит какую-то подставу. Причём ту же Зою он запросто может использовать в тёмную.
– Эллина Родионовна, вас доктор Береговой срочно зовёт, – слышу голос медсестры.
У меня дежавю. Возвращаюсь. Оказывается, состояние женщины резко ухудшилось.
– Кровоизлияния или тампонады нет, – отвечает Данила, пока делает ей непрямой массаж сердца.
– Возможно, перикардиальный выпот, – делаю предположение. – Коллега Великанова, поясните, что это такое.
– Аномальное скопление жидкости в полости перикарда, окружающей сердце. Может привести к его сдавливанию и нарушению работы, в тяжёлых случаях – к тампонаде обструктивному шоку, – быстро отвечает Ольга.
– Гиповолемия или гипоксия, – бормочет Данила, вводя препараты. – Но не пневмония и не гипотермия.
– Продолжайте реанимацию, – говорю коллеге.
– Желудочковая тахикардия, – замечает доктор Береговой и берёт дефибриллятор. – 360. Разряд!.. – пару секунд смотрит на кардиомонитор. – Фибрилляция. – Разряд!.. Остановка сердца.
– Электрокардиостимулятор? – предполагает Великанова.
Отрицательно качаю головой. Болезнь слишком запущена. Мы ещё способны запустить сердце и поддерживать кровоток, но… Вероятность того, что в мозгу пациентки уже произошли непоправимые изменения, слишком велика. Нам ничего не остаётся, как объявить время смерти. Я выхожу из палаты, вижу молодую напуганную женщину, которая сидит с малышкой на руках. Девочка уже уснула, больше не кричит.
Я подхожу и говорю о том, что если бы её мама поступила к нам хотя бы пару недель назад, то мы смогли бы её вылечить. Женщина кивает коротко, потом закрывает рот рукой и молча, чтобы не разбудить ребёнка, плачет. Ухожу, чтобы не мешать. Лучше пусть выплачется, не сдерживая эмоций. Подхожу к Даниле и говорю, что он всё сделал правильно.
– А что толку? – печально произносит друг.
Понимаю: дальше успокаивать его бессмысленно. Думаю, пойти в кабинет или в регистратуру, но…
– Помогите моему мужу! – раздаётся громкий женский крик, и я спешу в вестибюль. Там хрупкая дама лет 35 помогает ковылять своему супругу, примерно 40-летнему, на голову её выше.
– Что такое? – спрашиваю.
– Нога, – морщится мужчина, кивая вниз.
– Вы упали? – спрашиваю.
– Нет, она в меня выстрелила, – отвечает он и показывает алое пятно на левой ноге в передней части бедра. Оно быстро расползается, пропитывая ткань.
Прибегает бригада, укладываем пострадавшего на каталку, везём в смотровую.
– Что тут? – присоединяется доктор Володарский.
– Огнестрельное ранение, выходного отверстия нет, – отвечаю ему и назначаю снимки груди и тазовой области.
Борис недовольно качает головой. Он наверняка много раз имел подобный опыт в Сирии, потому предполагает нечто нехорошее. После того, как делаем рентген, подозрения коллеги подтверждаются: пулю найти не можем.
– Может, пуля переместилась к стопе? – предполагает Володарский и берёт переносной УЗИ-аппарат. Сканирует правую ногу пациента.
– Я была против оружия, – произносит стоящая в углу жена пациента.
– Теперь знаю почему, – горько усмехается раненый.
– Сам виноват. Говорила же, что не хочу учиться стрелять! А ты мне что? Жена офицера, жена офицера!
– Гемоглобин падает. Экстрасистола, – сообщает медсестра.
Доктор Володарский хмурится и переносит сканер в левую часть груди пациента.
– Скажите, у вас с сердцем проблемы есть? – спрашивает.
– Нет, я здоров.
– Алкоголем увлекаетесь? Как многие военные, – делает Борис ещё одно предположение, и раненый недовольно хмыкает.
– Позволяю себе в меру.
– Да он у меня не пьёт почти, – возвещает супруга.
– Ничего себе… – вдруг произносит изумлённо доктор Володарский, глядя на монитор УЗИ-аппарата.
– Что такое? – поднимаю брови.
– Пуля в правом желудочке, – добавляет врач.
Раненый ошарашенно глядит на нас.
– Это шутка? – спрашивает его жена.
– Что… вы её нашли? – задаёт вопрос муж.
– Пуля прошла по бедренной вене, по полой нижней вене к сердцу, – говорит Борис.
– Как это может быть? – спрашивает раненый.
– Вы её вытащите? – интересуется его супруга.
– Да, нужна операция, – решает доктор Володарский.
– На сердце?!
– Пуля мешает работе сердечной мышцы, – поясняю ей и говорю медсестре, чтобы вызывали доктора Осухову и кардиохирурга. – Перекладываем пациента на правый бок.
– Это поможет ей выйти? – слышу новый вопрос от жены раненого.
– Нет, не даст пуле попасть в лёгкие.
– Это опасно?
– Да.
Пациент злобно шипит на свою вторую половину:
– Ты всадила пулю мне в сердце!
– Я ранила тебя в ногу! – парирует она. – Случайно!
Требую, чтобы дама немедленно покинула смотровую. Она нехотя выходит в коридор. Я провожаю её туда, потом иду узнать, как дела у Игоря Романовича. Оказывается, что ему после процедуры стало намного лучше. Теперь можно отправлять в пульмонологию. Делаю необходимое распоряжение. Потом набираю номер Черняховского. Надо же всё-таки доложить лично, а иначе он, чего доброго, позвонит главврачу, и тот устроит, как всегда, истерику. Мол, почему не доложили! Срочно в VIP-палату! Лучших врачей сюда!
Конечно самая лучшая палата у нас пустует и могла бы принять нового пациента, поскольку Народная артистка СССР недавно с моими рекомендациями отправилась домой. Но я не думаю, что Игорь Романович должен лежать у нас. Здесь ему будет слишком шумно и суетно. Да и он, насколько понимаю из разговора, человек простой, без пафоса. Хоть и дружен с Максимом Александровичем Черняховским, – отцом влиятельного Леонида Максимовича. Но старается это не афишировать.
Снова хочу найти Данилу. Просто посмотреть, как он. В ординаторской его нет. Гляжу в окно: друг вышел на улицу, прогуливается туда-сюда по скверу. Вид печальный. Иду к нему, думая о том, что хорошо Маша сегодня не в одну смену с ним работает. Иначе издёргалась бы вся. В её положении это вредно.
Подхожу к Даниле. Он останавливается.
– Мой рекорд шестеро, – произношу негромко.
– Что?
– На второй год моей ординатуры за мою смену мы потеряли шестерых пациентов, – поясняю. – Произошло крупное ДТП, много погибших и раненых, плюс очень сильный пожар – взорвалась цистерна с топливом.
– Это должно меня утешить? – спрашивает друг.
– Нет, конечно. Знаешь… когда мы с тобой только познакомились здесь, ты был беспечен, заносчив, я бы даже сказала опасен для себя и пациентов.
– Так ты хочешь меня подбодрить? – невесело усмехается Данила.
– Я к тому, что за годы совместной работы замечаю, как сильно ты изменился. Стал настоящим, крепким профессионалом. Но подумай о том, что рано или поздно каждый теряет уверенность в себе. Если нет, значит, пора волноваться. Значит, тебе стало наплевать. Пример такого специалиста у нас имеется.
– Ты про Лебедева?
– Именно. Но без риска медицины не бывает.
– Что есть риск, что нет его… по-всякому плохо, – вздыхает Береговой.
– Данила, прекрати уже себя жалеть. Что ты хочешь услышать? Что всё будет хорошо? Что ты впредь будешь таким классным доктором, что ничего плохого больше никогда не случится? Забудь! Такая работа. Если мы хорошие врачи, мы спасаем жизни. Но иногда пациенты всё равно умирают.
Данила угрюмо молчит, потом замечает:
– Или оказываются парализованными.
– Ты делал то, что считал нужным? – спрашиваю его.
Кивает.
– Ты мог оказаться прав?
Кивает опять.
– После того, что случилось, ты рассказал Ивану правду?
– Да.
– Хорошо. И хватит себя жалеть. Ты не мог предвидеть, что всё получится именно так. Что его тяжёлое заболевание настолько сильно повлияло на шейные позвонки. Сам прекрасно знаешь: даже рентген или МРТ не дают стопроцентной уверенности в анамнезе. Ты хороший врач, Данила Береговой.
После этого ухожу. Больше не стану его убеждать ни в чём. Сам разберётся, не маленький.
Возвращаюсь в отделение, где мне сообщают, что мужчину с пулей в сердце забрали на хирургический этаж. Сам Вежновец распорядился. Пожелал лично оперировать. Становится тревожно на душе. Иван Валерьевич последнее время оперирует нечасто, и хотя опыт у него огромный, но… как бы не случилось чего. Быстро поднимаюсь, переодеваюсь и вхожу в операционную.
Здороваюсь и спрашиваю, почему Вежновец сам решил заняться этим пациентом.
– Я бы внизу, увидел его снимок.
– Мы сами бы справились. Увели у нас больного.
– Поймал! – глядя на монитор, вместо ответа главврач комментирует свои действия. Вижу, как по экрану вдоль позвоночника ползёт тёмное пятно неровной формы.
– Если существует несколько вариантов лечения, мы должны были вместе описать пациенту плюсы и минусы каждого из них, – напоминаю Вежновцу порядок действий, им же утверждённый.
– Простите. Думал, вы обрадуетесь, что избавил вас от операции, – хмыкает Иван Валерьевич. Он сейчас удивительно благодушен. – Кстати, пуля в бедренной вене. Можете везти его в операционную.
– Что?
– Можете забирать пациента, говорю. Я провёл пулю из сердца. Теперь ваша очередь её извлекать.
Он делает пару шагов в сторону, потом произносит негромко:
– Очень рад был увидеться, доктор Печерская. Жду новой встречи с нетерпением.
Изумлённо провожаю главврача взглядом. Шизофрения?