Глава 56
Если суммировать все спокойные часы, проведённые мной в отделении неотложной медицинской помощи, то их доля по отношению к тем, когда кому-то срочно требовалось внимание врачей и медсестёр, составит… Одну десятую, вероятно. Происшествиями тут никого не удивишь: к нам просто так не поступают. То есть имеются, само собой, отдельные индивидуумы, кому скучно носить мысли о симптомах в собственной голове, и надо поделиться с кем-то. Или ипохондрики – любители придумывать себе заболевания, притом чаще всего с обязательно смертельным исходом. Но большинство людей – те, кому реально нужно помочью
– Эллина Родионовна, нет дыхания, – в мой кабинет влетает без стука Надя Шварц. Останавливается и смотрит на меня, часто и глубоко дыша. Ждёт, что я подскочу, как пчелой ужаленная, и полечу с ней.
– Так, Надя. Во-первых, приведи себя в порядок. Посмотри, на кого ты похожа. Медицинский работник должен быть опрятным, – читаю студентке мораль, а сама в это время встаю и иду к ней навстречу. – Во-вторых, толком объясни, что происходит.
– Простите, – Надя поспешно поправляет одежду и растрепавшиеся волосы. – Пациент Иван Бурков, 19 лет, анкилозирующий спондилоартрит. У него остановка дыхания.
Доходим до палаты, медсестра Толмачёва сообщает, что сатурация всего 82% и продолжает уменьшаться. Плохой признак. Вызываю подмогу, вскоре приходит доктор Береговой. Правда, мы принимали юношу вместе с Осуховой, но она занята другим пациентом. На вопрос Данилы «Что здесь?» отвечаю:
– Прогрессирующая гипоксия, – и коротко сообщаю про остальной диагноз.
– Пульс 52 удара, – добавляет Валя.
– Ничего не понимаю. Вы должны были позвонить анестезиологам, – смотрю на неё и поясняю Даниле, зачем это требовалось.
– Я звонила. Пришёл один, наложил ему кислородную маску и удалился, – отвечает медсестра, кивая на пациента.
– Оперативно работают, – с желчью отвечаю и назначаю два препарата. Один чтобы стимулировать сердечную деятельность, второй для облегчения работы дыхательной системы.
Ввести не успеваем.
– Пульса нет! – извещает Толмачёва и начинает делать Ивану непрямой массаж сердца.
– Ждать нельзя, – говорит доктор Береговой и берёт набор для интубации.
– Что ты делать собрался? – спрашиваю его удивлённо, хотя и так очевидно. Но тут вопрос в другом: мы же вроде как договорились, что решение об этой процедуре примут анестезиологи.
– Парню нужен кислород, – отвечает Данила, продолжая работать. – Или ты предпочитаешь ещё подождать, пока те придут, а этот уйдёт насовсем?
– Насыщение 74%, – докладывает Валя.
Вижу, как доктор Береговой старается, но ничего пока у него не получается. Это мне кажется странным – Данила опытный врач.
– У него окостенение, – напоминаю ему.
– Вытяни ему руки, – просит он. – Как можно прямее. Ничего не вижу… – и снова пытается ввести дыхательную трубку.
Меня подмывает сказать ей «Может быть, не надо?»
– Хватит массировать, – уверенным тоном произносит доктор Береговой.
– Данила! – говорю ему, поскольку вдруг возникает нехорошее предчувствие.
– Кажется, есть, – доктор Береговой вводит трубку, но голова пациента при этом странно запрокидывается назад, горло приподнимается, раздаётся очень неприятный хруст. Данила бледнеет. Нервно выдыхает. – Боже мой… – произносит он. Потом аккуратно убирает ларингоскоп. – Кислородную подушку.
– Пульс ровный, – замечает медсестра.
– Он ему шею свернул, – испуганно произносит Надя Шварц, глядя на меня.
Смотрю на друга, поджав губы. Встречаемся с Данилой глазами. Вижу, что он встревожен.
– Насыщение кислородом близко к норме, 98%, – докладывает Валя.
– Тонус ног отсутствует, – замечаю, проводя осмотр пациента.
– Может, это у него от лекарств? – предполагает доктор Береговой.
– Может, обмен нарушен? – выдвигает идею Надя Шварц.
Проверяю болевой инстинкт. Иван не реагирует.
– Я сломал костную перемычку, – печально произносит Данила. – Но ведь перелом шеи ещё не значит паралич.
Бросаю на него короткий взгляд и думаю: «Молчал бы ты лучше! Честное слово, и так натворил дел, а видеозапись сохранит ещё и твои высказывания». Но вслух говорить такое нельзя. Скажут потом, если начнётся разбирательство: «Доктор Печерская пыталась прикрыть Берегового, поскольку они давние друзья».
– Введите гормоны, отвезём на МРТ, – поручаю медсёстрам. – Там всё будет ясно.
С печальным видом Данила уходит из палаты. Мне хочется его поддержать, но не имею права. Здесь и сейчас на первом месте жизнь и здоровье пациента. Я в этот момент не подруга доктора Берегового, а его непосредственный руководитель и врач.
***
Когда Светлана Берёзка примчалась в школу, куда её вызвали из-за сына, то новость, которую ей сообщили, одновременно породила в молодой женщине сразу несколько чувств. Первое – страх, поскольку Артур никогда особо спокойным ребёнком не был, и учителя на него частенько жаловались за плохое поведение. Не то чтобы мальчишка дрался с кем-то постоянно, а вот хулиганил – это да.
Один раз решил показать сальто-мортале, прыгнув с парты. Подпрыгнул, а парта возьми, да и сложись пополам. Пацан успел отпрыгнуть, и хорошо, иначе кто знает? Может, оказался бы в отделении, где работает медсестрой его мама, в жёстко зафиксированном состоянии и с подозрением на перелом позвоночника. Тогда же отделался испугом, но Светлане пришлось выслушать отповедь классной руководительницы.
Второе чувство, когда Берёзка шла в кабинет завуча по воспитательной работе, – надежда. Что с сыном всё будет хорошо. Ну, а третье появилось уже потом, – радость. Но прежде Светлане пришлось с замиранием сердца узнать, что Артур вызвался помогать ребятам из девятого класса вешать стенд. Те стояли и спорили, кто полезет на стремянку. Оба крупные, а лесенка им показалась хлипкой. Мимо шёл Артур и предложил помощь: мол, я лёгкий, меня выдержит. Так и было. Левую половину повесил, – старшеклассники подавали снизу, – а когда крепил вторую, стремянка сломалась. Мальчишка полетел вниз, напоролся бедром на торчащий из лестницы шуруп, порвал штанину и распорол кожу.
Старшеклассники кинулись за помощью, но школьная медсестра оказалась на курсах повышения квалификации. Потом обо всём узнала завуч по воспитательной работе, вызвала мать ребёнка. Пока взрослые судили да рядили, Артур сел в медпункте, достал из рюкзака нитку с иголкой…
– Представляете, он сама себя зашил! – в лёгком шоке сказала Берёзке завуч.
– Где он сейчас?
– В медпункте, я его туда пустила.
Светлана помчалась к сыну. Тот сидел на кушетке, болтая ногой, и залипал в телефоне, словно ничего не случилось. Мать бросилась к нему, стала ощупывать, осматривать.
– Ну мам! Да нормально всё, – ворчливо ответил мальчик.
– Господи, – выдохнула Светлана. Опустилась на корточки и стала рассматривать рану. Потом улыбнулась. – Края немного вывернуты, а в общем аккуратно. Больно было?
– Я холодильник тут нашёл, а там лёд, – ответил мальчик. – Потёр.
– Неплохая мысль. Но не думай, сынок, что я одобряю такие действия! – Светлана поискала в кабинете, нашла антисептик, обработала рану и закрыла пластырем. Артур стоически всё вытерпел. – Через неделю сниму тебе швы.
– Я сам могу.
– Даже не думай!
Артур вздохнул.
– Такого непослушника, как ты, ещё поискать! – сказала строго, но пацан всё равно уловил в голосе матери и радость, и облегчение и даже гордость за себя. – Скажи, ты где такому научился?!
– Ну… я же у тебя в отделении сижу. А мне там скучно. Вот и стал ходить, смотреть.
– Кто научил? – нахмурилась Светлана.
– Да никто. Сам подглядел.
– Ой, врёшь, – прищурилась мать.
Артур отвёл глаза.
– Говори уже.
– Обещаешь не ругаться?
– Обещаю.
– Дядя Рафаэль.
Берёзка прочищает горло.
– Когда это он тебе дядей успел стать?
– Мам, ну чего ты к словам цепляешься? Он хороший. Показал, как швы накладывать. Разве плохо?
Светлана не нашлась, что ответить. То есть вроде и хорошо, но ведь её сыну всего семь лет! Зачем в таком возрасте подобные умения?! Подумав, она решила, что переговорит с ординатором Креспо, когда выдастся свободная минутка.
– Ладно, – вздохнула Берёзка.
Потом она посадила сына на автобус, сама вернулась на работу. Пока ехала, ей почему-то подумалось, что это будет замечательно, если сын станет врачом. Настоящим, вдумчивым и гуманным, как и должен быть настоящий доктор.
Вечером, пока в смене обнаружилось время для передышки, Светлана отвела испанца в сторонку. Сначала хотела высказать Рафаэлю прямо в глаза своё негодование по поводу этих «уроков оказания первой помощи», но вдруг, глядя в большие чёрные – и надо признать очень красивые – глаза ординатора, вдруг передумала.
– Трудно быть одной, – призналась неожиданно для самой себя. – Я, конечно, стараюсь, но… не очень хорошо получается.
– Ты всё делаешь правильно, – решил поддержать её Креспо.
– Но в школе все считают Артура записным хулиганом.
– Ерунда. Я в его годы совал пинцет в розетку. Знал, что нельзя, но всё равно делал.
– Зачем? – удивилась Берёзка.
– Голубя хотел оживить.
– ???
– Нашёл голубя. Принюхался. Вроде не воняет. Сначала пытался сделать ему искусственное дыхание. Не вышло. Потом принёс домой. Вспомнил, как в кино дефибрилляцию делают. Прикрутил к пинцету два провода. Другие два конца к лапкам. Ну, и в розетку, – испанец широко улыбнулся. – Как меня долбануло!
– А голубь ожил?
– Нет, поджарился, – засмеялся Креспо. – Так что не волнуйся. Мальчишки много глупостей делают.
– Может, мне его… – Светлана хотела продолжить фразу, добавив про «отдать в Нахимовское военное училище, там дисциплина и порядок», но испанец положил руку ей на плечо:
– Всё будет хорошо.
Пальцы ординатора на несколько секунд задержались, а Берёзка вдруг ощутила, как от них по телу разливается тепло. Не обычное, а какое-то другое. Но Креспо, смутившись, убрал ладонь и, улыбнувшись ещё раз, ушёл.
***
Спустя некоторое время, когда приходят результаты МРТ, снова иду проведать Ивана. Доктор Береговой уже в палате. Вижу, как волнуется за пациента.
– Отёк позвоночника и перелом пятого шейного позвонка, – говорю, глядя на снимок.
– Декомпрессия должна помочь, – произносит Данила.
– При таком кровотечении вряд ли, – замечаю на это. – Да уж… а парнишка раньше считал себя несчастным.
Смотрю на друга, вижу, насколько печальным становится его взгляд. По сути, случившееся означает лишь одно: из-за неверных действий доктор Береговой значительно ухудшил состояние больного. Иными словами, нарушил главный принцип всех медиков мира во все времена – «Не навреди». У Данилы звонит телефон, он достаёт его, слышу сообщение от Нины Геннадьевны Горчаковой, что она убрала аневризму брюшной аорты, которую мы диагностировали у отца Ивана, и «с Олегом всё будет хорошо».
– Как его сын? – спрашивает заведующая хирургическим отделением.
– Лучше не спрашивайте, – грустно говорит доктор Береговой.
– В смысле? Его отец просил узнать.
– Перелом в шейном отделе и полный паралич, – отвечает Данила в трубку. – Во время интубации.
– Кто делал?
– Я…
– Господи… паршиво.
– Да.
На этом разговор прекращается. Я понимаю, что мой лучший друг доктор Береговой крепко вляпался. Если об этом узнает главврач Вежновец, то чрезвычайно обрадуется. Насколько я поняла, Иван Валерьевич вообще предпочёл бы, чтобы в нашей клинике работали одни женщины. Ими управлять легче. А представителями сильного пола – нет, поскольку могут и сдачи дать и даже, если уж совсем припечёт, крепко врезать. Так что если, – тут правильнее сказать когда, – дойдёт до нашего плешивого командира, Даниле мало не покажется.
– Составишь мне компанию? – хриплым от волнения голосом спрашивает он. – Хочу проведать Ивана. Поговорить с ним… сообщить.
– Да, конечно.
Мы идём, и когда оказываемся в палате, где лежит несчастный парнишка, остаюсь стоять у двери, а Данила идёт к нему. Вижу, что пациент открывает глаза. Смотрит вопросительно на доктора. Говорить не может из-за интубации. Но ждёт, что ему скажут.
– Ваня… – начинает доктор Береговой. – Твой отец поправится. Ему сделали операцию. С ним всё будет хорошо. Я… – он делает паузу, собираясь с силами, – хочу тебе сказать про интубацию. У тебя… случилась неприятность с позвоночником. По-видимому, ты останешься парализованным.
По лицу Ивана медленно стекает слеза.
– Я… – Данила сглатывает нервный ком и не знает, что ещё сказать. Слова сочувствия? Они тут бесполезны.
Вскоре друг выходит из палаты, не произнося ни слова.
Мне тоже становится грустно. И за паренька, и за Данилу. Когда прохожу мимо VIP-палаты, Изабелла Арнольдовна замечает меня и делает жест рукой: заходи, мол. Принимаю её приглашение. Заходу, и Народная артистка СССР, ни слова не говоря, протягивает мне фляжку.
– Ну что вы, – отнекиваюсь. – Мне нельзя, я на работе.
Старушка поднимает руку, смотрит на часы. Начинает обратный отсчёт.
– Девять… восемь… Всё! Твой рабочий день окончился. Быстро открыла и выпила!
Сама не понимая, как это у неё получается, выполняю приказ, но не сделав даже глотка останавливаюсь. Я же за рулём! О чём и говорю собеседнице.
– Вот и умница, что не поддалась, – улыбается Изабелла Арнольдовна. – Уважаю. А теперь рассказывай, что стряслось.
Делаюсь с ней своей печалью. Что мой лучший друг, доктор Береговой, совершил грубую ошибку. Не учёл состояние пациента, это привело к тяжёлым последствиям.
Копельсон-Дворжецкая слушает молча. Потом говорит.
– Знаешь, Элли, я в эвакуации по военным госпиталям выступала. Совсем девчонка была. Такого насмотрелась там. Так вот знаешь, выживал лишь тот, кто умел жизни радоваться. Несмотря ни на что. Даже самые тяжёлые поднимались. Ковыляли, скрипели зубами, но не сдавались. Да, бывало и помирали. Но большинство всё равно возвращались к жизни. Безумно жаль того мальчика. Так вот ты скажи Даниле: пусть намотает сопли на кулак и сделает всё, чтобы помочь. И себе, и ему.
Молча киваю. Да, всё верно.