Глава 55
Чтобы не возбуждать больше интерес медперсонала и пациентов, а также посетителей к недавнему скандалу, быстро веду Суворова в свой кабинет. Насколько я могу догадаться по фамилии и отчеству, этот крутой бизнесмен – отец одного из больных моего отделения скорой медицинской помощи. Но сколько не ищу фамилию в компьютере, совпадений нет. Так к кому же он пожаловал?
– Я отец Тимофея Ельникова, – бухтит тёзка генералиссимуса. – Мы с его матерью давно в разводе, он нарочно сменил фамилию, чтобы меня позлить.
Теперь становится ясно.
– А нормальным языком вас разговаривать не учили? Зачем вот так, буквально с порога, хамить? – спрашиваю Александра Васильевича.
– Простите, – отводит он виновато глаза. – Это всё нервы.
Прочищает горло. Потом смотрит на меня:
– Скажите, а та бесстрашная старуха – она вообще кто такая?
– Для кого старуха, а для кого – Герой Труда России, лауреат Сталинской премии, кавалер орденов и медалей, Народная артистка СССР Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая! – произношу звонко, словно со сцены провозглашаю её скорый выход.
Суворов поднимает брови.
– Да ладно… – говорит растерянно. – Это… неужели та самая? Она ведь померла давно.
– Как видите, жива и почти здорова, учитывая преклонный возраст.
– Ничего себе… – теряется бизнесмен. – А я на неё наорал…
– Придётся извиниться.
– Само собой, – кивает Суворов.
Дверь кабинета резко распахивается, внутрь влетает… это сбой матрицы, что ли? Как в первом фильме знаменитого фильма, когда чёрная кошка дважды мурлыкает в коридоре? Потому что я вижу перед собой почти точную копию Суворова. Такой же крупный, в дорогущем костюме, с бритой головой, лохматыми бровями.
– Кто здесь доктор Печерская?! – громыхает голосом с порога.
– Я, – отвечаю с коротким вздохом. – А вы кто? Представьтесь.
– Где моя дочь?! – продолжает оглашать пространство зычным басом.
Суворов, стоит ему повернуть голову в сторону незнакомца и увидеть, неожиданно вскакивает из-за стола так резво, что стул летит в сторону и валится на бок.
– Ты?! – рычит он на стоящего в дверях.
– Ты?! – отвечает вошедший тем же. – Какого чёрта ты здесь делаешь?!
– Тебя хотел о том же спросить?!
Вижу, как лица мужчин наливаются кровью. Кулаки сжаты, вены и мышцы на мощных шеях напряжены: они вот-вот, как два бойцовых пса, набросятся друг на друга и устроят здесь жуткое побоище, учитывая массу и силы обоих.
– Прекратите немедленно! – призываю обоих, но они продолжают обмениваться нелицеприятными, мягко говоря, фразами. В ход пошли уже оскорбления, обвинения, вот-вот дойдёт до рукоприкладства. Я теряюсь на некоторое время. Как утихомирить обоих? Вызвать сюда охрану? Пока те прибегут, стану свидетелем Куликовской битвы. Они же, эти два громилы, всё мне здесь разнесут!
Сама не понимая, что делаю, хватаю телефон и набираю номер. Сбивчиво объясняю собеседнику, что происходит прямо сейчас в моём кабинете и прошу помочь.
– Поставьте телефон на громкий режим, – спокойно, но со сталью в голове говорит мужчина на том конце линии. Я тут же делаю, как он говорит, и в кабинете раздаются громкие слова, принадлежащие человеку, привыкшему повелевать:
– Ша! Господа олени, разбейте понт!
Едва услышав этот голос, бизнесмены из двух готовых глотки друг другу порвать цепных псов неожиданно превращаются в добрых милых щеночков, которые разве на то способны, чтобы порычать немного, однако от первого же окрика могут напрудить на пол. Суворов и его соперник растерянно смотрят на трубку.
– Вкурили, кто на проводе, понторезы? Ответа не слышу!
– Да… – робко произносит один.
– Конечно… – добавляет второй.
– Значит так, слушайте сюда. Эта доктор – уважаемый мной человек. Если кто её обидит, накажу. Да так, что запоминать нечем будет. Всё ясно? Повторили!
– Да, ясно! – в унисон отвечают оба.
– Вот это уже другой разговор. Эллина Родионовна, с вами всё в порядке? Не успели эти кони привередливые набедокурить?
– Да, спасибо вам большое. Не успели.
– Вот и хорошо. До связи.
Я выключаю телефон. Понять не могу, что на меня нашло. Какая муха укусила, чтобы взять и позвонить вору в законе Мартыну. Но я почему-то решила, что если эти двое бизнесменов родом из лихих девяностых, то они должно быть хорошо знакомы с криминальным авторитетом. И он, пожалуй, единственный, кто может на них повлиять, как холодный душ. Так оно и произошло. Ну, а что придётся рано или поздно расплачиваться за оказанные Мартыном услуги… Так ведь и в обычной жизни то же самое. Если тебе кто-то сделал добро, – отплати ему тем же, меня так родители учили.
– Присаживайтесь, господа… – говорю бизнесменам, и меня так и подмывает назвать их «оленями», но, боюсь, такое только вору в законе позволено. Хотя вели они себя чуть ранее именно так. Разве что рогами не успели сцепиться.
Бизнесмены теперь смотрят на меня с едва скрываемой смесью уважения и страха. Решили, видимо, что меня с Мартыном связывает нечто большее, чем простое знакомство. Не стану никого разубеждать. Каждый мыслит в меня своей испорченности.
– А теперь представьтесь, – говорю незнакомцу.
– Бортков Геннадий Кондратьевич. Я отец Лидии. Она поступила к вам недавно.
– Теперь мне всё становится понятно. Ваши дети мне уже рассказали, что они – те самые современные Ромео и Джульетта из Санкт-Петербурга XXI века. А ваши семьи – Монтекки и Капулетти.
Здоровяки скрипят зубами и кряхтят, поскольку признаваться им в этом не нравится. Правда глаза колет.
– Я не знаю, что там случилось между вами обоими. Но вести себя подобным образом в медицинском учреждении, пугая персонал и больных, – это свинство, – пытаюсь вразумить их. – Поверьте, если вы устроите подобное ещё где-нибудь, то я об этом обязательно узнаю – медицинское сообщество быстро обменивается информацией. А если узнаю и я, то станет известно и нашему уважаемому… знакомому, – говорю, чтобы не произносить имени Мартына лишний раз. Всё-таки в кабинете видеокамера установлена.
Мужчины угрюмо молчат.
– Теперь вернёмся к вашим детям. С Лидой всё в порядке. Небольшие ссадины и ушибы, всё скоро пройдёт, первая помощь ей уже оказана.
Бортков облегчённо вздыхает.
– Что касается вашего сына, – смотрю на Суворова. – С ним сложнее, но состояние также не вызывает опасений.
– Что с ним? – волнуясь, спрашивает отец.
– Ножевая рана, довольно глубокая, но мы его прооперировали, всё будет хорошо. Однако придётся ему у нас задержаться. Полежит под наблюдением несколько дней, – отвечаю родителю.
Повисает пауза, и оба посетителя не знают, как быть дальше.
– Мы положили ребят в одну палату… – в меня утыкаются две пары тревожных глаз. – Они под постоянным наблюдением медперсонала, – спешу успокоить папаш. – Я сейчас вас туда провожу. Но напоминаю о необходимости вести себя прилично. Решите подраться, – езжайте куда-нибудь подальше и можете там хоть дуэль устроить. Правда, всё равно потом здесь окажетесь.
– Это вряд ли, – усмехается Суворов.
– Кто ещё окажется, – ворчит Бортков.
«Ну чисто подростки, честное слово!» – думаю о них и качаю головой. Затем отвожу в палату. Когда ребята видят своих родителей вместе, бледнеют и прижимаются друг к другу. Спешу их успокоить:
– Ваши папы пришли, что называется, с добрыми намерениями. Они поговорят с вами, а потом уйдут. Спокойно и без эксцессов, верно? – последнюю фразу со строгой интонацией обращаю к папашам. Они кивают. Я покидаю помещение, но на всякий случай вызываю охрану и прошу проследить за порядком. Если возникнут проблемы, требую сразу же сообщить мне. Только думаю, что это вряд ли. Бизнесмены здорово струхнули, когда услышали голос Мартына.
– Эллина Родионовна! – мне навстречу спешит наша соцработник. – У меня очень хорошая новость!
– Слушаю внимательно.
– Я, кажется, нашла маму нашей маленькой потеряшки! – улыбается Зоя Геннадьевна.
– Нежели?!
– Именно! Представляете, история такая…
– Пойдёмте в столовую, там расскажете, – предлагаю коллеге.
Вскоре узнаю, как было дело. Крымова говорит спокойно, почти отстранённо, всё-таки чужую судьбу описывает, но в голосе всё равно проскальзывают недовольство и горечь. Понимаю: такие истории ранят её изнутри, оставляя следы, как кислотные ожоги. А это значит, что она хороший человек.
– Двухлетняя девочка, – начинает Зоя Геннадьевна, – потерялась при довольно обыденных обстоятельствах. Мать с ней гуляла в парке. Весна, тепло, люди кругом. А у женщины, оказывается, хронические панкреатит в стадии обострения. Она сама не догадывалась. И вот с ноги валится от боли прямо на аллее. Хорошо, что нашлись сердобольные прохожие – «Скорую» вызвали, всё как положено. Только вот в больнице молодая мамочка сразу в кому впала. Оказалось, что у неё и с сердцем проблемы. В общем, букет. Родственников найти не смогли: оказалось – она сирота, приехала в Питер на работу. Помните «Москва слезам не верит»?
– Да, конечно.
– Вот та же история, что у Кати Тихомировой, которую сыграла Вера Алентова, – замечает соцработник. Она вздыхает и смотрит в окно, будто пытаясь что-то там рассмотреть. – Словом, пока мама была в коме, девочку отправили в дом ребёнка.
Чай остывает в бокалах. Я не решаюсь прервать её рассказ.
– Довольно скоро, всего пара месяцев прошла, её усыновили. Оформили временное опекунство, передали в семью.
На этом месте Крымова замолкает, отпивает чай, но он, наверное, кажется ей совсем безвкусным, – вижу, как собеседница волнуется.
– Так вот, семья нашлась быстро. Муж с женой, обычные на вид. Подозрений не вызвали. А кто тогда мог подумать? В доме ребёнка даже обрадовались – мол, повезло девочке, не успела в системе застрять. Потом уже узнали, что они ради пособия её взяли. Пособия, понимаете? – Зоя Геннадьевна сжимает чайную ложку в пальцах так сильно, что побелели костяшки. – Пили они, конечно, беспробудно. Но и это не всё. Девочку забыли в парке. Просто забыли. Напились, домой пришли, а ребёнка нет.
Я не могу сдержать вздоха удивления.
– Как такое может быть вообще?!
Зоя Геннадьевна горько усмехается.
– Двое суток не замечали. Когда протрезвели – девочки нет. Пошли заявление подавать. В тот парк, где забыли, конечно, вернулись, но… сами понимаете. Ребёнок двое суток один на улице. Весна, конечно, но ночи холодные. Хорошо, что нашёлся человек – дворник, который заметил малышку на второй день. Она лежала в куче листвы, пытаясь согреться. Вот он и вызвал полицию, те «Скорую», и так малышка оказалась здесь.
– Так, и что же теперь? Что с её мамой? – спрашиваю тревожно.
– Она через три месяца пришла в себя, кинулась дочь искать, а ей говорят: простите, это персональная информация, сообщить не можем. Она давай по инстанциям ходить, запросы писать. Но вы же знаете, как работает наша бюрократическая машина: сплошные отписки. Конечно, ей пришлось работу искать, жизнь устраивать. Помочь ведь некому. Прошло четыре года почти. И тут, представляете, счастливый случай! Она приходит к нам на консультацию по поводу своего панкреатита, – ей решили операцию сделать, – и случайно слышит, как медсёстры обсуждают историю маленькой девочки, которая попала в отделение неотложной помощи и оказалась потеряшкой. Мамочка бросается к вам в отделение, её отправляют ко мне. И, – Крымова широко улыбается, – всё сошлось! Я отвела её к малышке, и она сразу узнала свою дочку!
Хватаю чашку и делаю несколько больших глотков, чтобы нервы успокоить. Невероятно! Неужели такое в жизни бывает?! Но ведь случилось же!
– А хотите, мы прямо сейчас к ним сходим, проведаем? – спрашивает Зоя Геннадьевна.
Вежливо отказываюсь. Мне нужно вернуться. Узнать, зачем приехала Изабелла Арнольдовна. Всё-таки я несу за неё персональную ответственность, поскольку она для меня давно стала родным человеком. Прощаюсь с соцработником и иду в отделение. Захожу в VIP-палату, а там… Народная артистка СССР в карты режется с доктором Лебедевым! У меня от увиденного челюсть падает. Ну понятно, что Копельсон-Дворжецкая человек без комплексов, но Валерий-то как смеет нарушать врачебную этику!
– Элли! Заходи, не стесняйся, – улыбается Изабелла Арнольдовна. – А мы тут с Валериком, видишь, в «подкидного» решили сыграть. – Ну, ходи уже, эскулап! Чего замер?
Лебедев на меня только короткий взгляд бросил и снова погрузился в игру. Вот уж не думала, что азартные игры в числе его увлечений. Причём вижу по его напряжённому лицу: Валерий уже в раж вошёл, карты его целиком поглотили.
– А мы вот так! – он хлопает бубновой дамой по карте Народной артистки СССР.
– Ну-ну, – усмехается она с видом опытного шулера и кладёт ещё одну.
– Да легко! Как два пальца об асфальт! – выпендривается доктор Лебедев и кроет снова.
– Ай, молодца! – замечает Изабелла Арнольдовна. – А теперь смотри, Валерик. Ловкость рук и никакого мошенства, – и она шлёпает сразу несколько карт. Последние – два туза. – Тебе на погоны, пацан, – говорит тоном человека, осознающего свою безоговорочную победу.
– Не может быть… – теряется доктор Лебедев, сильно бледнея. – Я… там валет ещё…
– Прочирикал ты его, пацан, – хмыкает Народная артистка СССР. – Давай, гони проигрыш. Уговор дороже денег.
Я не понимаю, что тут происходит, но мне это не нравится. Вижу, как доктор Лебедев снимает с руки часы и кладёт на тумбочку, ставшую на время игры ломберным столиком.
– Цепу не забудь, – замечает Народная артистка СССР.
К часам, – а это, насколько могу понять, золотой швейцарский хронометр, – добавляется платиновая цепочка с кулоном.
– Всё, пацан. Чеши, свободен, – говорит Изабелла Арнольдовна, складывая колоду карт и убирая в сумочку.
С видом побитой собаки доктор Лебедев молча удаляется.
– Что это сейчас было? – спрашиваю изумлённо.
– Решила проучить этого выскочку и хама. Запёрся ко мне в палату без стука и говорит: «Здрасте, бабуля. Что у вас болит?» Я хотела сначала послать его в пешее этнографическое. Но потом присмотрелась: мальчик-то понтовый. Часы крутые, цепочка блестит. Весь из себя такой… напружиненный. Пафос прямо так и лезет изо всех щелей. Подумала: наверное азартен. Такие обычно испытывают непреодолимую страсть к быстрой наживе. Вот и предложила ему в картишки перекинуться. Перстень свой на кон поставила, – она показывает уникальную вещь старинной работы. – Он сразу клюнул: решил, что старуха выжила из ума, раз предлагает такое. Только не знал щегол, что меня обучали знающие люди, старые сидельцы, – улыбается Копельсон-Дворжецкая и мне подмигивает.
Я только качаю головой.
– Изабелла Арнольдовна, ну нельзя же вот так…
– Элли, не волнуйся. У меня есть знакомый антиквар. Скупит барахлишко на раз. Деньги переведу вашей клинике.
– Не нужно, есть идея получше, – и я рассказываю, как недавно стала временным опекуном мальчика по имени Фёдор. – Если вы хотите сделать доброе дело, то переведите деньги на его счёт. Я открыла ему в банке на предъявителя. Когда парнишке исполнится 18 лет, сможет распоряжаться по своему усмотрению.
– Умница, – подмигивает мне Народная артистка СССР. – Ну, а теперь к моей деликатной проблеме.
– Слушаю внимательно.
Дальше узнаю, что путём самообследования Изабелла Арнольдовна обнаружила у себя в одном интимном месте некое образование. Хочет узнать, что это такое: «пора мне, как старой лошади перед коновалом, копыта сдирать, или поцокаю ещё». Само собой, доверить изучение себя она решила только мне. Я безусловно соглашаюсь и вскоре делаю однозначный вывод: это самый обычный nodus haemorrhoidalis. Шишка, проще говоря.
– Ну, слава Богу, – облегчённо вздыхает Копельсон-Дворжецкая. – Операцию делать будешь?
– В вашем случае нет, всё не так уж запущено. Обойдёмся консервативным лечением, – улыбаюсь ей. – Выпишу вам кремы, таблеточки.
– Вот и хорошо, – соглашается пациентка. – Не то чтобы я ипохондрик, просто… Кстати, знаешь, какая самая приятная болезнь?
– Нет, – отвечаю опешив.
– Чесотка. Почешешь, и так сразу легко… а потом ещё и снова… Да ещё можно обсудить. А какая самая неприятная? Геморрой. Ни почесать, ни людям показать! – и смеётся.
Я тоже за неё очень рада.