Окончание
Часть IV. Он+Она+Они = МЫ
Читать сначала, часть I. Он
Читать, часть II. Она
Читать, часть III. Он и они
Глава IV. Синтеизм и «Мы». Эмиграция и МЫ
Сколько верёвочке не виться, а заканчивать придется.
Завершающая часть публикации о человеке и уникальном писателе – Замятине. Попытка полноты (из доступного).
***
Сам Евгений Иванович Замятин символом своей литературной веры называл синтетизм - синтез стилей и жанров. Он утверждал, будущее литературы не с реализмом, а с новыми формами – символизмом и фантастикой: «Реализм – нереален. Реализм в сдвиге, в искажении, в необъективности. В кривизне». Литература должна иметь ритм и дыхание: литература – это «матрос, посланный вверх, на мачту, откуда ему видны гибнущие корабли, видны айсберги и мальмстремы, еще не различимые с палубы».
Его прозу не забудешь – впечатывается рельефными образами в память будто твердым каблуком. Смачная проза. Коренная. Язык Руси «не Петровским аршином» меряной.
Он считал, что трагедию жизни можно преодолеть иронией: «Роман «Мы» — самая моя шуточная и самая серьезная вещь. <...> Этот роман — сигнал об опасности, угрожающей всему человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства — все равно какого».
Увидели ли читатели-критики шутку? Похоже, нет. А вот серьезность точно не проглядели. Тоталитарное будущее государства «одинаковых Иванов» - так озвучили суть романа. И замерли в предчувствии властной расправы.
И уж, разумеется, никто не собирался печатать роман «Мы» в СССР - как бы чего не вышло. Тихий саботаж.
Но «Мы» был опубликован. Только история с публикацией вышла путанная, настоящий детектив. Тут особенно важны факты, интерпретаций на эту тему и так достаточно. Поэтому позиция автора романа, человека принципиального и последовательного, исключительно важна нам, читателям XXI века.
Замятин публично читал фрагменты «Мы» зимой 1921–1922 гг. в Петрограде. Традиционно приведем оценку романа Корнеем Чуковским:
«Ой, как скучно, и претенциозно, и ничтожно то, что читал Замятин. Ни одного живого места, даже нечаянно. <...> Старательно и непременно чтобы был анархизм, хвалит дикое состояние свободы, отрицает всякую ферулу, норму, всякий порядок — а сам с ног до головы мещанин. <...> Дурного тона импрессионизм. Тире, тире, тире...». И далее: «Вообще, мне кажется, Зам<ятин> до странности слабо ощущает аудиторию, к которой обращается».
Да… Не любил Корней Чуковский Замятина основательно. Прямо классовая ненависть какая-то.
***
Дальше слово автору - ибо искажений, кривых зеркал в этой истории с «Мы» предостаточно. Как из Замятина сделали «чёрта советской литературы».
Замятин Е.И., письмо от 24-го сентября 1929 года, Москва:
«В 1921 году - рукопись была послана (самым простым способом, в заказном пакете, через петроградский почтамт) в Берлин издательству Гржебина. Это издательство имело в то время отделение в Берлине, Москве и Петрограде, и я был связан с ним контрактами. В конце 1923 года издательством была сделана копия с этой рукописи для перевода на английский язык (этот перевод появился в печати до 1925 года), а затем - на чешский. Об этих переводах я несколько раз давал сообщения в русскую прессу... В советских газетах были напечатаны заметки об этом. Я ни разу не слышал ни одного протеста против появления этих переводов.
В 1924 году мне стало известно, что по цензурным условиям роман «Мы» не может быть напечатанным в Советской России. Ввиду этого я отклонил все предложения опубликовать «Мы» на русском языке за границей. Такие предложения я получил от Гржебина и позже - от издательства «Петрополис».
Весной 1927 года отрывки из романа «Мы» появились в пражском журнале «Воля России». И. Г. Эренбург счел товарищеским долгом известить меня об этом в письме из Парижа. Так я узнал впервые о моем «поступке».
Летом, 1927 года, Эренбург послал - по моей просьбе - издателям «Воли России», письмо, требующее от моего имени остановить печатанье отрывков из «Мы»... «Воля России» отказалась выполнить мои требования.
От Эренбурга я узнал еще об одном факте: отрывки, напечатанные в «Воле России» были снабжены предисловием, указывающим читателям, что роман печатается в переводе с чешского на русский... Очевидно, по самой скромной логике, что подобная операция над художественным произведением не могла быть сделана с ведома и согласия автора.
Это и есть сущность моего «поступка». Есть ли тут подобие тому, что было напечатано относительно этого в газетах (напр., в «Ленинградской правде», где прямо говорится: «Евгений Замятин дал «Воле России» опубликовать свой роман «Мы»)? <…>»
***
Травля писателя пролетарскими товарищами по цеху была нешуточной. Имена активистов хорошо известны, но эти люди не оставили значительного следа своим творчеством и деятельностью в культуре и истории нашей страны – не будем называть геростратов.
А роман «Мы» - первую мировую социальную антиутопию ждала непростая судьба. Полная русская версия «Мы» вышла в американском издательстве Chekhov Press (Нью-Йорк) в 1952 году, а в СССР — только в 1988 году в журнале «Знамя».
«Мастер и Маргарита» Булгакова, получается, выходом в печать «опередила» «Мы» почти на 20 лет. Это срок. Романы-антиутопии как жанр уже не так удивляли публику – все уже было? Пришли другие времена. Перестройка.
Известность роман и за рубежом получил не вдруг, только после Второй мировой войны, когда его «поднял на щит» англичанин Джордж Оруэлл, и общество созрело для осмысления социальных трагедий ХХ века.
Дальше не обошлось без мистики. Помните прозвище Евгения Ивановича – Англичанин? Так вот англичанин Оруэлл помог Англичанину из Лебедяни!: «Одна из литературных изюминок в этом веке сжигаемых книг… Интуитивное понимание иррациональной сущности тоталитаризма – принесение людей в жертву, жестокость как самоцель, поклонение вождю, которому приписывают божественные свойства» (Дж. Оруэлл, газета «Трибьюн», 4 января 1946 г. о романе «Мы»)
В феврале 1944 Оруэлл ознакомился с французской версией романа: «Удивительно, что ни один английский издатель не оказался достаточно предприимчивым, чтобы переиздать роман». Далее по просьбе Дж. Оруэлла, Струве через г-на Ремизова разыскал Людмилу Николаевну Замятину во Франции после войны, начались переговоры и поиски возможностей запоздалого издания гениального произведения.
В период с декабря 1946 по июль 1949 уже серьезно больной Оруэлл написал не менее 9 писем британским издателям: он хотел сначала издания нового перевода «Мы» на английский. Потом, осознав всю историческую трагедию первой публикации «Мы» на русском, настоял на новом издании «Мы» именно на русском! Благородство этого человека потрясает. Джентельмен.
Так состоялась первая в истории полная версия романа на русском – в 1952 (издательство Chekhov Press - издательство имени Чехова).
***
Эмиграция
Что есть эмиграция? Протест? Уважение к себе? Способ физического выживания? Ответы часто не знает даже уехавший.
У Михаила Булгакова, довольно близкого друга Замятина, эмиграция не состоялась, хотя тот очень стремился к этому. Замятин учел опыт Булгакова, избегая всякой двусмысленности и намеков, он обратился к И. Сталину прямым письмом. «Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой», - из письма Сталину.
Замятинское письмо Сталину в июне 1931 г. – уникальный документ, письмо равного - такое впечатление оно производит из нашего сегодня.
«Я ни в какой мере не хочу изображать из себя оскобленную невинность. Я знаю, что в первые 3–4 года после революции среди прочего, написанного мною, были вещи, которые могли дать повод для нападок… В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал – и продолжаю считать – что это одинаково унижает как писателя, так и революцию… Но я не хочу скрывать, что основной причиной моей просьбы о разрешении мне вместе с женой выехать за границу – является безвыходное положение мое как писателя здесь, смертный приговор, вынесенный мне как писателю – здесь».
После этого письма Замятина выпустили в 1931 году за границу с советским паспортом – предмет особой зависти беспаспортной намыкавшейся эмиграции первой волны.... Натерпелись бедолаги, конечно. Но Замятин-то здесь причем?
Уехал Замятин, получается, по «личному благоволению Сталина», много хлопотал добрейший Максим Горький. Все-таки что-то глубокое и настоящее они видели в этом опальном писателе. Старые непреданные идеалы социализма? Свою мятежную юность? Человеческую порядочность?..
***
И вот в 1932, к весне, Замятины во Франции. Были планы на сценарии для кино, были кое-какие старые связи и, разумеется, надежды.
Кроме пары-тройки бывших товарищей Замятиных русские в эмиграции встретили с настороженностью. Не любили бывшие русские друг друга в эмиграции – такое мнение складывается после прочтения ряда авторитетных мемуаристов того периода. Конкуренция? Или что-то еще?
С одной стороны, жизнь эмигранта - несладкая. С другой, вот не было и нет там среди наших соотечественников солидарности и снисхождения к друг другу (за редким исключением?). И вроде бы даже все (здесь - российская эмиграция 1920-1930-х годов) гимназии классические оканчивали, и Закон Божий изучали… Но в стаи «своих» русские за границей не сбиваются отчего-то.
И главное - ничего по существу не изменилось с тех пор. Вот прожитое мнение об эмиграции Марии Розановой-Синявской (1929, Витебск – 2023, Фонтене-о-Роз, Франция, русский литератор и публицист):
«Эмиграция - это капля крови нации, взятая на анализ. <…> Что такое русская эмиграция? Это кладбище. Что происходит на любом кладбище? Кто-то тихо спит в могилке, а кто-то тихо спать не может и начинает жить вампиром. И русская эмиграция в основном состоит из вампиров. Внешне вроде бы живые люди. Когда вампир набрасывается на вас, он ведь вас не убивает, он не хочет причинить вам зло - он приближает вас. И вы тоже становитесь вампиром. Вот что такое русская эмиграция. Приезжает человек, а через некоторое время идет уже «подсосанным»»...
***
Евгений Замятин за границей в связях с антисоветчиками, белой эмиграцией замечен не был. Более того, он исключительно мало пересекался и с литераторами-эмигрантами. Писал сценарии для зарубежных фильмов, к примеру, сценарий к фильму Жана Ренуара (сын Огюста Ренуара) по мотивам пьесы «На дне». Фильм был признан лучшим фильмом 1936 года. Литературными его друзьями были Дрие Ла Рошель и Андре Моруа, писатель-академик Марсель Прево предварял перевод книг Замятина. За границей Замятин сам по себе: и не с советской властью (не порвал с ней громко), и не с эмиграцией - корректно общается с теми, кто готов.
И кто же был готов? Тут бывало разное, до курьезов. Вот кто, к примеру. Чета Замятиных была не единожды замечена на приемах у некого Владимира Пиминовича Крымова (1878-1968, предприниматель, прозаик, издатель) на его роскошной вилле в Шату под Парижем. «Умный, сухой, к людям совершенно безразличный, без всяких сантиментов, только деловой, а целью «дел» были – деньги», – таким запомнил его еще в начале двадцатых Роман Гуль. С началом Февральской революции весь свой капитал Крымов перевел в Швецию, а сам (с женой) выехал из России через Сибирь и Японию. Уже в Германию В.П. Крымов въехал богатым, ни от кого независящим человеком, осел во Франции. Его считают «прообразом Парамоши из Булгаковского «Бега»». «Отличная» рекомендация? Или мы чего-то не понимаем?
В. Крымов был по природе скуп, при этом известен хлебосольством (икра, пять-шесть закусок, непременно мясное и рыбное блюдо, и почти всегда шампанское рекой, плюс гаванские сигарами). Собирал за одним столом монархистов, меньшевиков и гостей из Советской России. С интересными и знаменитыми собеседниками ему было на самом деле интересно. И кто только не перебывал в Шату – великий князь Андрей Владимирович с Кшесинской, бывший меньшевик Б.И. Николаевский, Роман Гуль, Марина Цветаева, Алексей Толстой, Георгий Адамович, Иван Бунин, Георгий Иванов и Ирина Одоевцева, Ю. Анненков, проф. В. Сперанский, и князь С. Оболенский... Из французов этот дом посещали от полковника генерального штаба до профессора Петра Паскаля. Любопытно, и другие члены Союза писателей, приезжая из СССР, непременно навещали Крымова в Шату. То есть адрес этот был «легитимным» для спецслужб СССР? И тогда неудивительно, что многие эмигранты воспринимали Замятина если не спецагентом, то уж агентом влияния точно. Просто возьмем это на заметку, для полноты картины той эмигрантской среды.
***
По свидетельству биографов Замятина, «спецагентом» он никогда не был. Как ни искали, свидетельств не нашли – ни на родине, ни за границей. А слухи были. Слухи живут вообще своей жизнью, как в анекдоте про шубу (держись от нее подальше: то ли она шубу украла, то ли у нее украли…).
А сложилось так, что ближний круг Замятина в эмиграции оказался «изобразительным», не литераторским. Этот круг включал Мстислава Добужинского (о нем был рассказ в ч. 3), семья Бориса Григорьева, давшая приют Замятиным на в своем доме на Лазурном берегу, художник Юрий Анненков (1889-1974)…
Юрий Павлович Анненков оставит интереснейшие воспоминания об эмиграции вообще и Замятине, в частности. Он восхищался языком Замятина-писателя: язык «осовеченной деревни, и канцелярит чиновника, и словесный кубизм и супрематизм, и математический тезаурус инженера».
Но остались и другие мнения, запечатленные на бумаге.
Я лично убеждена, то, что говорят о нас третьи лица, чаще характеризует именно эти «третьи лица», это их проекция, не ваша (!). А человеческая зависть, бывает, не знает границ. С завистью надо бороться. Но кто ж массово готов?
Вот, к примеру, Нина Берберова, железная леди, о случайной встрече с Замятиным в парижском кафе (Берберова была хорошо знакома с Замятиным по Петрограду (Дом Искусств прежде всего):
«У него был всегда тон старшего, тон учителя, тон слегка надуманный, и я это чувствовала. Он был наигранно оптимистичен, говорил, что необходимо «переждать», «сидеть тихо», что некоторые животные и насекомые знают эту тактику: не бороться, а притаиться. Чтобы позже жить. Я была другого мнения. Для меня жизнь не могла стать ожиданием. Лицо его стало хмуро. Оно-то и вообще у него было невеселым, а теперь стало и неподвижнее, и темнее, чем десять лет тому назад. И наступило молчание, долгое, тягостное, где я понимала, что он знает, что я права, и знает, что я знаю, что он знает, что я права. <…> Я вдруг поняла, что жить ему нечем, что писать ему не о чем и не для кого, что тех он ненавидит, а нас... немножко презирает («Курсив мой», Н. Берберова).
Зинаида Гиппиус запишет в дневнике (1934 год) о Замятине: «полусоветский полуэмигрант, бывший друг Горького». Ей самой тоже достанется от Ивана Бунина. Правда, на ее похоронах Бунин будет рыдать.
Что это, как не подтверждение тезиса о «злой и голодной эмиграции». Очень грустно. От литераторов ждешь иное, ждешь «другой ход», высокий. А люди, как люди… В условиях ограниченного ресурса.
А вот и Юрий Анненков («Дневник моих встреч. Цикл трагедий»):
«Для меня же Замятин, это, прежде всего, - замятинская улыбка, постоянная, нестираемая. Он улыбался даже в самые тяжелые моменты своей жизни. Приветливость его была неизменной. …Если Замятин пишет о мужиках, о деревне, он пишет мужицким языком. Если Замятин пишет о мелких городских буржуях, он пишет языком канцелярского писаря или бакалейщика. Если он пишет об иностранцах («Островитяне», «Ловец человеков»), он пользуется свойствами и даже недостатками переводного стиля, его фонетики, его конструкции - в качестве руководящей мелодии повествования. Если Замятин пишет о полете на Луну, он пишет языком ученого астронома, инженера, или - языком математических формул. Но во всех случаях язык Замятина, порывающий с русской литературной традицией, остается очень образным и, вместе с тем, сдержанным, проверенным в каждом выражении.
…По существу, вина Замятина по отношению к советскому режиму заключалась только в том, что он не бил в казенный барабан, не "равнялся", очертя голову, но продолжал самостоятельно мыслить и не считал нужным это скрывать. Замятин утверждал, что человеческую жизнь, жизнь человечества нельзя искусственно перестраивать по программам и чертежам, как трансатлантический пароход, потому что в человеке, кроме его материальных, физических свойств и потребностей, имеется еще иррациональное начало, не поддающееся ни точной дозировке, ни точному учету, вследствие чего, рано или поздно, схемы и чертежи окажутся взорванными, что история человечества доказывала множество раз. Замятин был прав. Не знаю почему, но, несмотря на наши противоречия, я всегда чувствовал, как художник, родство с творчеством Замятина, и это чувство сохранилось во мне до сих пор».
Заметьте это – Ю. Анненков, сын ссыльного народовольца, «чувствовал родство». Дорогого стоит.
***
А сам Евгений Иванович о себе? «А, пожалуй, самые серьезные и интересные романы не написаны мной, но случились в моей жизни». «Закрывши глаза, я мечтал формулами»…
На всех фотографиях у Замятина — улыбка человека, который не способен на интриги, подлость и насилие. Добужинский, видевший Замятина в гробу, сказал, что у него и в гробу была эта «затаенная улыбка».
Ну, да: «Улыбка есть нормальное состояние нормального человека», - Е. Замятин.
***
Умер Замятин Е.И. 10-го марта 1937 г., в среду, в 7 часов утра. Умер во сне?
На его похоронах было малолюдно. При внешней его благополучности смерть его стала для русских парижан неожиданностью.
Из письма Марины Цветаевой Ходасевичу: «…Из писателей была только я – да и то писательница. Еще другая писательница была Даманская. Было ужасно, растравительно бедно – и людьми и цветами, – богато только глиной и ветрами – четырьмя встречными».
«Шел дождь. Никакого церковного отпевания, даже никаких «речей» не было. Гроб опустили прямо в воду, залившую дно могилы. Все было скудно, малолюдно и как-то подавляло, заставляя задуматься о необычной и трагической судьбе замечательного русского писателя, от которого открестилась родина и равнодушно приняла разборчивая и давно ко всему привыкшая Европа», - дополняет В. Туниманов, биограф Замятина, сотрудник «Пушкинского Дома».
…Отпевание Замятина все-таки было, на его последней квартире, перед выходом короткой процессии на кладбище. Факт задокументированный.
***
Вдова писателя в марте 1937 получила только одно (?!) письмо-соболезнование из цеха литераторов СССР. Это было соболезнование от К. Федина. Что с нами не так?.. Стыдно.
Людмила Николаевна тщательно охраняла все им написанное. Архивы уцелели, хотя была война. Замятина публиковали во Франции и других странах.
Всем его наследием русская литература обязана Людмиле Николаевне. Похоронена она, хрупкая и «живейная», большевичка первой волны, верная подруга и муза в одной могиле с мужем - Евгением Ивановичем.
***
Только в октябре 2009 г. в Лебедяни состоялось открытие Дома-музея Е. Замятина. Домом Замятина теперь считается дом его деда по материнской линии – священника Александра Платонова. Правда, писатель жил там в детстве.
Других музеев Замятина в России нет.
А МЫ? Мы благодарные? Памятливые?.. Кто мы?
***
Вместо послесловия
Эта «правая бровь плеткой» была у купца Вахромеева - из Слова Замятина к графическим листам Бориса Кустодиева «Русь. Русские типы Б.М. Кустодиева» (1923) – роскошный альбом с текстом.
Они оба знали каждой клеточкой своего тела вот такую Русь, глубинную, не столичную. В долгу у нее чувствовали себя. Русь непростую, многослойную.
Из того вступительного слова Замятина, впоследствии вышло самостоятельное эссе «Русь»:
«День ли, два ли прошли - а только пообедал Вахрамеев, после обеда лег почивать - да так и не встал. Будто стряпуха за обедом накормила его вместе с сморчками грибом-самоплясом, оттого-де и кончился.
<…> А вечером - в синих прорезах сорока колоколен - качнутся разом все колокола, и над городом, над рощами, над водой, над полями, над странниками на дорогах, над богачами и пропойцами, над грешными по-человечьу и по-травяному безгрешными - над всеми расстелется колокольный медный бархат, и все умягчится, затихнет, осядет - как в летний вечер пыль от теплой росы».
И дальше:
«Пароходы, облака, месяцы, дни, птицы - мимо. А тут жизнь - как на якоре - качается пристанью, и люди - как крепкий строевой лес, глубоко корневищами усевший в землю.» («Русь» - Е.И. Замятин, первая публикация 1928 г.)
…А Кустодиев-то пострадал.
Когда Замятин уехал из России, его (Кустодиева) альбом «Русь» ушел на десятилетия в спецхран. Так, кабы чего не вышло. Это опять и снова.
***
Замятинское слово, как печатный пряник. Залюбуешься, есть не станешь. С собой носить будешь. И судьба его такая же - вязью. Масштабная, цельная личность, вдруг не охватишь - правая бровь плеткой.
©️ Мила Тонбо 2024
***
💌Другие публикации автора, связанные с писателем Евгением Ивановичем Замятиным и его судьбой, находятся в отдельной подборке «Евгений Замятин»
💌💌Насельники Серебряного века в авторской подборке «Серебряный век. Отражения»