Глава 64
Стоит ординатору Великановой уйти, как снова появляется главврач. Вид у него на этот раз настолько растерянный, словно он шёл по коридору клиники, а потом не смог вспомнить, как его зовут. Вежновец смотрит на меня и говорит:
– Мне только что звонили из комитета по здравоохранению. Мария Викторовна. Опять. Она рвёт и мечет.
– Икру?
– Что, простите?
– Мечет, спрашиваю, икру? Судя по тому, какую должность она занимает, её связям и прочему, икра должна быть чёрная.
– Всё бы вам смеяться, доктор Печерская, – кривит рот главврач. – А она, между прочим, уже не просто требует вас уволить, а буквально приказала.
– Её сын вместе с приятелем совершил в отношении своей девушки отвратительный поступок сексуального характера! – поясняю Ивану Валерьевичу. – Она лично призналась мне в этом.
– Девушка написала заявление в полицию?
– Насколько мне известно, нет. Но собиралась.
Вежновец издаёт короткий мучительный вздох.
– Вы, Эллина Родионовна, сами себе выкопали яму такой глубины, что я даже не знаю, кто бы смог её засыпать, – говорит главврач. – В случае с депутатом Госдумы Собакевичем вам повезло. Но кто станет вас защищать против Клизмы? Рассчитываете, что ваша большая подруга – Народная артистка СССР Копельсон-Дворжецкая снова встанет за вас грудью? Да, она обладает огромными связями, – при этом Вежновец даже усмехнулся, только получилось у него не слишком весело. – Но ведь и Клизма не лыком шита.
– Естественно, её из резины отлили, – добавляю остроту. Это получается у меня как-то само, помимо воли. Видимо, защитная реакция психики.
– Не знаю, из чего её отливали, но Клизма способна вам жизнь испортить так сильно, что никакая подруга не поможет. Как вы думаете, почему ушёл на пенсию ваш учитель, бывший главврач этой клиники Осип Маркович Швыдкой?
– Потому что достиг почтенного возраста, ему давно было пора на отдых, – отвечаю.
Вежновец издаёт короткий язвительный смешок.
– Глубоко заблуждаетесь. Он бы запросто ещё лет пять пробыл в должности. Но Клизма захотела от него избавиться.
– Чем же Осип Маркович ей дорогу перешёл? – поражаюсь.
– Не знаю, – разводит руками Иван Валерьевич. – Но мне известно, что она больше всех суетилась, чтобы его убрать и поставить Никиту Михайловича Гранина.
Я делаю большие глаза. Стоп. Не поняла? С этого момента можно подробнее?
– А что, простите, их связывает?
Главврач прищуривается. Опасливо смотрит по сторонам.
– Нас тут не пишут?
Отрицательно мотаю головой. Да, это ложь. Но и ложь бывает во спасение, как известно. И тот крошечный прибор, который незаметно установлен на книжной полке, неоднократно доказывал свою пользу. Мне же от службы безопасности скрывать нечего. Взяток не беру, подношений не принимаю.
Вежновец наклоняется ко мне поближе и говорит шёпотом. Видимо в расчёте, что если всё-таки ведётся аудиозапись, то после никто его слова разобрать не сможет.
– Насколько мне известно, у них был короткий, но бурный роман.
У меня пересыхает в горле. Гранин и Клизма?! Это звучит невероятно! Она старше него на несколько лет и совершенно не в его вкусе… Ну о чём я говорю! Натурально же: Никита сблизился с ней ради должности. Так вот как он стал главврачом клиники имени Земского! От такой невероятной новости у меня холодеют пальцы. Не ожидала такого от Гранина. И опять же: почему нет? Он в ту пору жил для себя, его властный отец умер, а мужчине хотелось построить карьеру. Видимо, связей его отца было достаточно, чтобы Никита оказался представлен Клизме, а дальше он уже действовал сам.
Ну и хитрец!
– И почему же они расстались?
– Ваш Гранин…
– Он не мой, – делаю резкое замечание, и Вежновец тушуется.
– Простите, не ваш, конечно. Он, едва получил должность, резко к Марии Викторовне охладел. Не догадываетесь о причине? – Иван Валерьевич поднимает тонкие брови, делая хитренькое личико.
Я молчу.
– Потому что встретил здесь вас! – восклицает главврач и, довольный эффектом, проводит ладонью по голове, приглаживая остатки растительности. Пока он этим самопоглаживанием занимается, невольно приходят на ум строки Леонида Филатова: «Что ж чесать-то, старый чёрт, коли лысину печёт?! У тебя же каждый волос надо ставить на учёт!»
«Сегодня я определённо в ударе», – думаю, заставляя себя выбраться из сверх ироничного состояния. Это грань истерики. Надо держать себя в руках.
– Зачем вы всё это мне рассказали? – пристально смотрю на Вежновца.
– Подумал: может, это как-то вам поможет в ситуации с Клизмой, – пожимает он плечом. – У вас же всё-таки с Никитой Михайловичем общая дочь. Может, он… ну не знаю, – и отводит глаза.
– Доктор Гранин снова станет любовником Клизмы, чтобы она явила ко мне милость? – спрашиваю главврача напрямую.
Вежновец ёрзает на стуле. Не любит прямолинейные высказывания в свой адрес. Хотя в моё сыплет ими регулярно. Ханжа!
– Я не знаю, Эллина Родионовна, – произносит он после паузы. – Вы уж… решите это как-нибудь сами. Я уже сказал Марии Викторовне, что формальных оснований уволить вас у меня нет. Вы прекрасный медицинский работник, хоть и позволяете себе порой разные вольности.
Ну прямо вечер откровений! Поразительно! Вежновец мало того, что про роман Гранина с Клизмой рассказал, – ужас, как смешно звучит, между прочим! – так ещё и встал на мою защиту. А ведь для него, труса и подхалима, это большой риск. Ах, ну конечно. Он же сам мечтает оказаться в моей постели. Вот и старается.
– Хорошо. А теперь я хотела бы вернуться к работе, – говорю главврачу.
Он уходит. Чтобы избежать бури мыслей в голове, собираюсь заняться пациентами. Но в голове так и крутится: «Ай, да Гранин! Ай да кошкин сын!» Надо же, как ловко устроил свою карьеру в медицине. Я-то всё голову ломала, как ему в столь молодом возрасте удалось сразу из пешек в дамки. Без году неделя хирург, и уже глава такой крупной клиники. Оказывается, ларчик просто открывался. Да, я была о нём лучшего мнения.
Иду мимо бокса, где находится Расул. Едва видит меня, как стучит по двери, призывая войти. Надеваю маску, захожу и сразу спрашиваю, какого лешего он, зная о своей болезни, прекратил лечение.
– От таблеток мне плохо! – ворчит пациент.
– Поскольку вы бросили лечение, погибла только часть бактерий. Оставшиеся стали сильнее и продолжили размножаться. Ещё немного, и ваше заболевание станет необратимым, и тогда уже никакие лекарства не подействуют.
У меня стойкое ощущение, что я напрасно трачу время. Поэтому вызываю доктора Лебедева и при Расуле спрашиваю, разъяснил ли он пациенту всю тяжесть его положения. Валерий клянётся, что да, так и сделал. «Но почему тогда нет результата?» – задаю коллеге немой вопрос, и он показывает на Расула:
– Потому что ему хоть кол на голове теши!
Оборачиваюсь и вижу, что туберкулёзник снял маску и начал натягивать одежду, в которой поступил.
– Что вы делаете? – спрашиваю изумлённо.
– Ухожу отсюда, – бросает он, хватая сумку.
– Всё не так просто. Вы не можете уйти, – говорю ему.
– Я буду пить ваши дурацкие таблетки, – нехотя отвечает Расул.
– Вы должны регулярно приходить в туберкулёзный диспансер для наблюдения, – напоминает ему доктор Лебедев. – Я вам уже говорил.
– Ерунда! Нет у меня времени туда мотаться! – резко бросает пациент.
– Не глупите! Стойте! – требую.
Он не слушает и упрямо выходит из палаты и шагает к выходу.
– Охрана! Остановите этого человека! – кричу, и охранник преграждает Расулу путь. Тот его пытается обойти. Не получается. Завязывается потасовка. Кончается тем, что дюжий охранник валит брыкающегося пациента на пол и подминает под себя. Выхватывает рацию и призывает на помощь. Прибегают ещё двое и, следуя моему распоряжению, возвращают Расула обратно в бокс. Там его запирают, ключ приносят в регистратуру.
За всем этим очень внимательно, не забывая делать пометки в блокноте, наблюдает Ольга Тихонькая. Я теперь могу только представить, сколько всякого… навоза там скопилось, на этих страницах. Если всё грамотно преподать, получится большая зловонная куча. Мощное доказательство того, что в отделении неотложной помощи клиники имени Земского работать не умеют.
Спустя полчаса мы с доктором Лебедевым возвращаемся к Расулу. Он уже присмирел, больше уходить не собирается. Валерий предлагает ему на выбор: или подписать обязательство пройти курс лечения, а потом проходить регулярное обследование в туберкулёзном диспансере, или информацию мы передадим в полицию.
– И тогда тобой займётся миграционная служба.
– Какая такая служба! Да я живу в России десять лет! – возмущается «иностранный специалист».
– Вот там и будешь объяснять, как паспорт получал, – повышает голос доктор Лебедев, и я не считаю его поведение неправильным.
Скрипнув зубами, Расул берёт документы и ставит подпись.
– Учти: если нарушишь этот документ, мне сообщат, – предупреждает Валерий. – Я без промедления сообщу в полицию.
Пациент бросает на него злобный взгляд, но молчит.
Не проходит и пары минут, как меня просят пройти в палату к пациенту Тачкину. Он пришёл в себя после того обморока, который случился, когда Александр осознал весь масштаб того ужаса, который натворил со своим новеньким внедорожником.
Доктор Володарский распечатал данные с портативного кардиомонитора – холтера, который обнаружился у пациента ещё во время осмотра. Теперь объясняет ему, что там: прибор в течение суток считывал и сохранил информацию о деятельности сердца.
– Похоже, в 9 часов три минуты у вас была тахикардия, – смотрит Борис на распечатку, попутно показывая её мне.
– Это в момент столкновения, – замечает Тачкин.
– Аритмия вызвала потерю сознания, – продолжает доктор Володарский. – Но в момент удара пульс мгновенно нормализовался.
Мужчина расширяет глаза:
– То есть катастрофа спасла мне жизнь?
– Да, – соглашается Борис.
Пациент поражённо качает головой. Могу представить, что он чувствует: автомобильная катастрофа, приведшая к гибели и ранению целой семьи, его самого вернула с того света наподобие удара электротоком.
– После инфаркта я думал, что моя жизнь кончена, – печально заговорил Александр. – Я не мог работать, не мог подниматься по лестнице, заниматься любовью со своей женой. Я будто умер. Думал, жена от меня уйдёт. Это было бы правильно. Однако она меня не бросила. Заставляла вставать по утрам… Новая машина стоила несколько миллионов. Когда сказал, рассчитывал, будет ругаться. Но ей было всё равно. Она сказала с улыбкой: «Саша, сделай себе подарок. Ты это заслужил». Так я и поступил. Пошёл и купил себе машину мечты. И поехал кататься… Почему? Почему повезло мне? Почему меня пощадили?
Тачкин смотрит на Бориса.
– Этого никто не знает. Но раз вы здесь, значит, на то есть причины, – отвечает коллега.
Я оставляю их вдвоём. Иду проведать Екатерину Дьячкову. Она грустно сидит около Алёши. Его отключили от аппарата ИВЛ, поскольку дальнейшая реанимация всё равно ни к чему бы не привела. Женщина грустно держит сынишку за ладонь. Когда я подхожу, она смотрит на меня и говорит:
– Никогда не думала, что выйду замуж и рожу двоих детей. Я была не из таких. Считала, что после этого жизнь моя будет кончена. Смотрела на сестру, у которой трое девочек, и поражалась: как она способна тянуть это всё и оставаться самой собой? А потом… сама забеременела. Муж был так рад. Он всему радовался больше, чем я. Такой большой, добрый. Чашка разобьётся – это к счастью. Сломается кресло – это потому что мы хорошо питаемся. Птица пометит – это к деньгам. Всему находил смешное и позитивное объяснение… Когда я в полной мере осознала, каково это – быть мамой двух маленьких детей, у меня появилась мечта – вытянуться бы ночью в постели одной и читать. Запоем, до рассвета. А потом спать до обеда в тишине и покое… Теперь я смогу себе это позволить…
От такого признания я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать подкатывающие слёзы. Стоит мне представить себя на месте этой женщины, как… мне едва хватает сил, чтобы не расклеиться.
– Мы вышли из дома поздно. Алёша захотел мороженого. У него всегда были странные желания. Сегодня я согласилась. Ранней весной, в Питере, мороженое, представляете? – горько усмехается Екатерина.
Дверь в палату приоткрывается, заглядывает Дина Хворова:
– Эллина Родионовна, девочку привезли.
Мы одновременно поворачиваем головы в ту сторону, откуда звучит тихий голос.
Дверь приоткрывается сильнее, и администратор вводит за руку маленькую, на вид ей годика четыре, девочку, которая прижимает к себе плюшевого медвежонка. Малышка идёт сама, смотрит настороженно, на вид абсолютно здорова – на лице ни ссадины, ни синяка.
– Солнышко! – с криком Екатерина бросается к ней, падает перед дочкой на колени, крепко прижимает к себе и замирает. Девочка доверчиво обхватывает маму руками. Женщина, уткнувшись лицом в плечо ребёнка, плачет и выносит её из палаты, чтобы та не видела стола. На нём по-прежнему лежит Алёша.
Спустя некоторое время тоже выхожу. Когда оказываюсь около кабинета, чтобы наконец переодеться и пойти домой, слышу рядом голос:
– Эллина Родионовна, у вас есть минутка?
Поворачиваюсь: это Зина. Уже переоделась, видимо собирается пойти домой.
– Решили выписаться? – спрашиваю её.
– Да… Понимаете, Клим – он хороший. Просто в тот раз… сделал глупость.
– А как же ребёнок?
– Его не будет, – отвечает девушка, отвернув лицо в сторону.
– Сами решили или мать Клима настояла? Хотя нет. Можете не отвечать. Я так понимаю, заявления в полицию тоже не будет, верно?
Зина молчит. Вижу: ей стыдно за своё решение. Точнее, целых два. Но… не буду больше вмешиваться. Её судьба, пусть сама решает, как правильно. Если родители не смогли правильно воспитать, то жизнь прекрасный педагог. Правда, по головке за промахи не гладит, а бьёт. Порой очень сильно, даже может кости переломать. Зине предстоит хлебнуть этого сполна, но я не её старшая сестра, чтобы уговаривать.
– Спасибо вам за всё. Прощайте, – говорит девушка и уходит.
Смотрю ей в след несколько секунд, а потом решительно иду в кабинет. Меня ждёт Олюшка. И сеанс связи со штабом Балтийского флота. Мне сообщили, что получится несколько минут поговорить с Игорем. Я страшно по нему соскучилась.