Глава 63
У меня от этих слов сердце ёкнуло и скулы свело. Что значит «делай аборт»?! Кто имеет право требовать такое от женщины?!
– Это наш ребёнок! – протестует Зина, но получается у неё неуверенно: кажется, молодая пациентка боится своего парня.
Распахиваю двери в палату и на пару секунд застываю: рядом с Зиной стоит, весь красный от злости, студент-медик Климент Красков собственной персоной. «Чёрт бы его побрал! – думаю зло. – Ну почему не какой-нибудь другой человек, а именно этот, с которым у меня и так проблем выше крыши!»
– Чушь собачья! – Красков, бросив на меня короткий взгляд и видимо решив, что присутствие заведующей отделением ничего не решает, рычит эти слова в лицо Зины. Он решительно движется в сторону выхода, и Зина, плача, выкрикивает ему в след:
– Клим! Я люблю тебя!
– Да пошла ты… – и дальше Климент, замерев, добавляет непечатное слово, означающее «неверную женщину, изменяющую своему мужчине направо и налево».
Моё терпение лопается. Я хватаю Краскова за рукав халата и тащу к двери.
– Убирайтесь отсюда! Немедленно!
Когда мне удаётся буквально выпихнуть студента в коридор, там оказывается незнакомый парень его возраста.
– Что происходит? – спрашивает он у Клима, глядя на неприятную сцену.
– Кто это? – спрашиваю Краскова. – Тот самый дружок, которому ты решил отдать свою девушку для подлой проверки?
– Почему эта врач всё знает? – вспыхивает незнакомец от возмущения. – Так это Зинка! Она раскололась!
Обвожу молодых людей яростным взглядом. Понимаю прекрасно, что не имею права себя так вести. Но оскорблённая женская честь внутри буквально кипит. Не моя честь, а Зины. Но кто за неё ещё заступится здесь? Я же несу ответственность за своих пациентов. Значит, в том числе за эту юную девушку, которая оказалась в такой подлой западне.
– Пошли вон отсюда. Оба! – требую от молодых людей.
– Мы её не заставляли… – вырывается у приятеля Краскова, и вижу, как Климент смотрит на него огромными глазами. Мол, кто тебя за язык тянул?!
Сразу становится понятным кое-что ещё. Зина побоялась рассказать, как всё было на самом деле. Она с приятелем Краскова вовсе не просто так мило провела около двадцати минут, пока её любимый отсутствовал. И времени наверняка прошло намного больше, и поведение друга Климента совершенно не джентельменским.
– Полиции об этом расскажете, – суживаю глаза, поливая обоих юнцов яростным взглядом и устремляюсь к регистратуре.
– Она всё врёт! – спешит за мной приятель Краскова. – Ясно? Будь это правдой, она бы не говорила, что любит Клима!
Когда студент произносит последнее слово, я уже взяла трубку телефона. Но незнакомец хватает меня за запястье:
– Стойте!
Он больно сжимает мою руку.
– Отпусти, – говорю ему.
– Она просто дрянь, которая даёт кому попало, – тихо произносит приятель Краскова, приблизив своё лицо к моему уху и стараясь, чтобы я ни слова не пропустила. Сам же Климент в это время стоит рядом и с интересом наблюдает.
Эти слова становятся для меня спусковым крючком. Вырываюсь из захвата, резко завожу руку парня ему за спину так, что раздаётся слабый хруст, и он вскрикивает от боли. Затем, молниеносно сдвинувшись, оказываюсь напротив и бью кулаком снизу в подбородок. С коротким воплем наглец, запрокинув голову, летит спиной на пол.
Он смотрит на меня изумлённо, проверяя, цел ли подбородок. Я же, потирая ушибленные пальцы, отхожу в сторону. Поднимать хама не собираюсь – этим занимается ошарашенный Климент. Вижу, как в стороне, с раскрытым блокнотом в руках, таращится то на меня, то на парней Ольга Васильевна Тихонькая. Она ещё продолжает выполнять поручение главврача – изучает рабочую атмосферу в отделении неотложной медицинской помощи. Да уж, могу теперь только представить, чего она понапишет.
Но наплевать. Я сделала то, что должна была. Зря, что ли, мой жених обучил меня некоторым приёмам самбо? Один из них как раз теперь и пригодился. Игорь как в воду смотрел, когда сказал однажды, что он бы ввёл предмет «Самооборона» обязательным для всех, кто собирается работать в «Скорой помощи» и смежных отделениях медицинских учреждений. Я с ним полностью согласна: неадекватных монстров встречается слишком много. А какие у медиков способы себя защитить? Шокерами и баллончиками с газом пользоваться запрещено, не говоря о травматическом оружии. Дубинки раздать? Тоже опасно: ударишь не туда, и труп. Остаётся пользоваться только голыми руками. Но это же уметь надо.
Правда, теперь непонятно, какие последствия будут после моего поступка. Тихонькая переводит взгляд с меня на доктора Володарского, который стоит рядом. Она, видимо, хочет пояснений. Но Борис только коротко кивает, и по этому жесту понимаю – он полностью на моей стороне.
Я говорю Дине Хворовой, чтобы вызвала полицию. Понимаю, впрочем, что это не поможет, если Зина откажется писать заявление на Климента Краскова и его приятеля. Но если надумает, то у нас собраны доказательства в её пользу. Девушке не просто сделали больно. Над ней совершили акт сексуального насилия, а за такое надо сажать, и надолго.
Пока полиция едет, я иду проведать Расула. Он помещён в отдельный бокс и теперь громко возмущается, вопя через дверь:
– Эй! Долго вы меня будете тут держать?! Я торчу здесь уже целый день!
– Не снимайте маску, – говорю ему, не заходя внутрь. Мне там делать нечего – не хочу заразиться.
– Доктор! Я с вами разговариваю!
Но у меня нет желания с ним общаться. Вот с доктором Лебедевым – да. Нахожу его и требую отчёта по туберкулёзнику.
– Я узнал: Расул прекратил лечение, как только ему стало лучше, – докладывает Валерий. – Хочу его отправить в туберкулёзный диспансер и там изолировать. Я заставлю его принимать лекарства.
– Он начал кашлять. Нужно не просто его заставить, а вызвать полицию. Такие, как он – бомба замедленного действия.
– Послушайте, Эллина Родионовна. Так нельзя. Если станем обращаться подобным образом с больными туберкулёзом, они вообще перестанут к нам обращаться, – начинает спорить доктор Лебедев.
– И где же он обо всём расскажет? В диспансере?
– Я пытаюсь заставить его сотрудничать с нами, а не убегать, – парирует Валерий. – Он ведь не один такой. Там же целая диаспора, ну или как это у них называется. Наверняка многие врачей только по телевизору видели. Если мы их напугаем…
– Короче, Валерий Алексеевич. Помнится, вы изъявили желание стать моим заместителем вместо Матильды Яновны Туггут. Не передумали ещё?
– Нисколько, – в глазах доктора Лебедева появляется заинтересованный блеск.
«Жадный глупец, – думаю о нём. – Ты даже не знаешь, что я десятку таких, как ты, предпочту одну Матильду Яновну с её работоспособностью и педантизмом!» Это правда: с тех пор, как мы нашли с заместителем общий язык, вся документация по отделению на ней, всё оформляется в срок и на «отлично».
– В таком случае вот вам задание: сделать так, чтобы Расул страстно захотел лечиться и назвал всех, кто болеет. Мы передадим информацию в комитет по здравоохранению, этим людям помогут.
Доктор Лебедев тут же соглашается. Стоит ему уйти, как из лифта выходит главврач Вежновец. Зацепившись за меня острым взглядом, идёт навстречу.
– Эллина Родионовна, есть разговор, – произносит тут же и направляется к моему кабинету.
Заходим, и Иван Валерьевич переходит сразу к делу, едва садимся за стол для совещаний.
– Мне позвонила Клизма… то есть Мария Викторовна Краскова. Она рекомендует вас немедленно уволить.
– На каком основании? Из-за депутата Собакевича?
– Если бы только за это, – горько усмехается главврач. – Нет, Марии Викторовне позвонил сын и сообщил, что ты зверски избила его друга, который пришёл сюда проведать их общую знакомую.
– Во-первых, не избила, а врезала по физиономии, – отвечаю. – Во-вторых, Клизма случайно не сказала, почему это произошло?
– Сын пояснил: он пришёл в палату к своей девушке Зине, стал с ней общаться. Потом явились вы, потребовали у него немедленно убираться вон. В коридоре к вам подошёл друг Климента, вы ему нахамили. Дальше зачем-то решили вызвать полицию, а когда юноша попробовал вас остановить, избили его, – рассказывает Вежновец.
– Что ж, если смотреть на всё с точки зрения Климента Краскова и его приятеля, то всё именно так и было, – отвечаю. – Но у меня своя версия.
Я раскрываю было рот, чтобы изложить её, но Иван Валерьевич делает знак, останавливая.
– Эллина Родионовна, вы же ударили юношу по лицу?
– Да.
– Вы же знаете, что положено за такой проступок, согласно правилам внутреннего трудового распорядка нашей клиники?
– Да, на первый раз – предупреждение.
– Но если добавить к этому инцидент с депутатом Собакевичем, то… – Вежновец печально вздыхает. – Пишите заявление по собственному, доктор Печерская. Так будет лучше для всех.
Я закрываю глаза. Перед глазами проносятся годы работы в этом отделении. Оно мне стало по-настоящему родным. Но сколько уже можно бороться? Я же не крепость, окружённая врагами со всех сторон. Обычная женщина-врач, которая хочет, помимо личного счастья, состояться в профессии. А как это сделать, если чуть ли не каждый день какой-нибудь моральный мутант хочет тебя выбросить на улицу?
– Так что вы решили? – спрашивает Вежновец.
Я понимаю, чего он добивается. С моим уходом у него в отношении отделения руки будут полностью развязаны. Скорее всего, он временно захочет назначить Туггут исполнять обязанности заведующей. Естественно, Матильда Яновна откажется, поскольку в её положении она физически не сможет так работать. Одно дело, будучи инвалидом, с документами работать, и совсем другое – лечить пациентов. Не с её рукой, которая больше чем наполовину лишена подвижности из-за той страшной аварии.
Значит, вперёд полезет Лебедев. Он придумает тысячу и один способ, чтобы оказаться в этом кабинете. Что случится дальше? Сначала уйдут самые лучшие, то есть практически большинство. Останутся лишь те, кому до пенсии немного, удобно от дома добираться, кто просто привык. Таких очень мало. Значит, работа отделения будет поставлена под угрозу. Скорее всего, новому и.о. заведующего Лебедеву придётся набирать людей в других местах. Поскольку Валерий – отвратительный специалист и предпочитает подхалимов, здесь соберутся самые отъявленные бездари и негодяи.
Рассказать обо всём этом Вежновцу? Наш плешивый лидер какой угодно человек, только в глупости его обвинить нельзя. Он и сам всё прекрасно понимает. Но над ним довлеет желание усидеть в своём мягком кресле, а остальное не так уж важно. Подумаешь, отделение неотложной помощи придётся закрыть? Так ведь этого хотят в комитете, а значит Ивана Валерьевича, когда это случится, только поблагодарят – «за грамотно проведённую оптимизацию».
В дверь кабинета стучат, прерывая мои печальные размышления.
– Войдите, открыто, – приглашаю, и на пороге оказывается низенький толстяк в дорогом тёмно-синем костюме, под которым белая рубашка и алый галстук. На лацкане пиджака – золотой значок в виде российского триколора. При виде вошедшего Вежновец меняется в лице. Он встаёт, вытягивается по стойке «смирно», на его лице возникает маска подобострастного обожания.
– Даниил Иванович! – елейным голоском говорит Иван Валерьевич. – Какими судьбами! Вы ко мне?
– Здравствуйте, Иван Валерьевич, – отвечает коротышка, бросив на главврача взгляд, каким смотрят на моську, которая трётся об ноги. Её пнуть хочется, чтобы не мешала, да нельзя. – Нет, я к Эллине Родионовне, – и, словно фокусник, Даниил Иванович достаёт из-за спины цветы. Это не обычные розы, не полевые, а какие-то экзотические, и видно, что составлял букет какой-то очень опытный мастер.
Коротышка подходит ко мне, протягивает цветы.
Я не беру их, поскольку в вошедшем сразу узнала депутата Государственной Думы господина Собакевича. Того самого, который недавно показал всем в нашей клинике, что для него простые граждане – пыль под ногами. Заметив мой полный презрения взгляд, чиновник проглатывает собственную гордость. Снова смотрит на Вежновца:
– Иван Валерьевич, будьте любезны. Оставьте нас с Эллиной Родионовной вдвоём.
– Разумеется! – радостно лопочет главврач. – Если что, я рядом. За дверью.
«Меня обезопасить от нападения решил, что ли?» – замечаю иронично, глядя, как Вежновец скоренько удаляется. Мне становится интересно, зачем Собакевич прибыл. Да ещё с цветами. Неужели извиняться? Но кто или что могло его заставить изменить своё ко мне отношение? Помнится, при первой нашей встреча он взирал на меня, как солдат на вошь. Даже очень интересно, кто мог так повлиять на депутата, чтобы тот специально прилетел из Москвы.
– Что вас привело ко мне, господин Собакевич? – спрашиваю народного избранника.
Дальше слышу то, чего никак не могла ожидать. Даниил Иванович сбивчиво, – судя по всему, ораторское искусство не его конёк, – говорит, что тогда был неправ. Да, он привёз сына на плановую госпитализацию, но не должен был хамить медперсоналу и вести себя, на «бешеный барин». «Забавная формулировка», – думаю про себя.
Я не верю в искренность его слов. Такие, как Собакевич, ради красного словца способны на что угодно. Но становится понятным другое – одной грозой над моей головой стало меньше. Депутат больше не станет требовать от Вежновца немедленно выкинуть меня с работы, топать ножками и со слюной у рта доказывать, как от подобных мне надо избавляться. Потому просто делаю вид, что принимаю извинения.
Даниил Иванович растерянно замолкает. Ожидал чего-то иного. Что буду спорить, наверное. Отказываться и требовать преференций. Но мне ничего от этого человека не надо. Пусть бы убрался поскорее. Он так и поступает, оставив устойчивый аромат французского парфюма. Я выглядываю спустя минуту в коридор: Вежновца след простыл. Видимо, поскакал вилять хвостиком перед Собакевичем.
– Кто же так ему на хвост наступил? – произношу задумчиво вслух.
– Мой папа, – раздаётся вдруг из-за угла, и оттуда выходит Ольга Великанова с широкой улыбкой. – Я когда выложила то видео, подумала, что вы можете пострадать, и нужно привлечь внимание общественности. Но получилось немного иначе. Собакевич через своих помощников вышел на меня и стал угрожать. Мол, или сотри запись, или тебя по стенке размажут. Я записала эти слова и отправила папе. Через пару часов мне позвонил сам депутат и стал бормотать извинения. Мол, да он же не знал, что я дочь самого господина Галиакберова, – ординатор смеётся. – Но я ему сказала, что он должен не у меня, а у вас прощение просить. Вот и примчался.
– Спасибо, Оля, – искренне благодарю Великанову. – Может, в другой раз Собакевич, прежде чем на простых людей нападать, задумается.
Ординатор пожимает плечами. Я с ней согласна. Вряд ли.