Глава 43
Перевозить Алёну Вячеславовну из палаты, где она лежит, подключённая к нескольким медицинским приборам, в ожоговое отделение мы не станем. В этом нет смысла. В этом меня убедили двое докторов, вызванных оттуда для консультации. К тому же опасно: состояние пациентки близко к критическому, и даже простая перевозка из одного корпуса клиники в другой может кончиться остановкой сердца. Вместо этого я решаю дать несчастной возможность попрощаться, если уж старший сын боится это сделать, с младшим.
– Данечка проснулся, – сообщаю пациентке, когда вижу, как медсёстры везут в палату кроватку с малышом.
– О, Боже… – с трудом произносит Алёна Вячеславовна. – Спасибо, – говорит мне, когда видит, что мы подвозим кроватку к левой части её лица, наименее пострадавшей от огня. Не нужно, чтобы маленький увидел правую. Там всё гораздо хуже.
– Можно мне на него посмотреть? – спрашивает женщина.
Медсестра берёт Данечку на руки. Тот непонимающе смотрит на тётю, тело которой до головы покрыто термоодеялом.
– А потрогать? – задаёт пострадавшая новый вопрос.
Она приподнимает руку, и малыш тянется к ней, но тут же убирает крошечную кисть: мамины пальцы тёмно-бордовые, покрыты копотью и кажутся ему, наверное, странными.
– Он тянется за игрушкой, реагирует на людей, – рассказывает Ольга Великанова, которая всё это время была рядом с ребёнком. – С ним всё будет хорошо, Алёна Вячеславовна.
Женщина на несколько секунд закрывает глаза, и я вижу, как по изувеченному пламенем лицу текут слёзы.
– Алёша? Он придёт? – спрашивает она.
Я смотрю в её голубые глаза. Они – единственное, что напоминает ту симпатичную, хоть и очень грустную женщину, которая некоторое время назад привезла в наше отделение своего сынишку.
– Он очень расстроился, – отвечаю ей.
– Он не придёт?
– Нет.
Из груди пациентки раздаётся вздох сожаления.
– Ну и хорошо, – произносит она спустя несколько секунд. – Не надо, чтобы он видел меня такой. Мне надо кое-что написать. Поможете? Помогите мне.
– Говорите, я запишу, – откликается Великанова.
– Алёша, сыночек… – начинает диктовать Алёна Вячеславовна. – Постарайся забыть. Помни: я люблю тебя.
Она замолкает, поскольку не знает, что ещё сказать. Понимаю, мне здесь делать больше нечего, и ухожу. Когда возвращаюсь в свой кабинет, возле него вижу Машу Званцеву. Кидаемся друг другу в объятия, немного тискаем на радостях. Завожу её, рассматриваю: принарядилась, похорошела. Беременность подруге к лицу, хотя животик пока не заметно, но пройдёт совсем немного времени, и его уже будет не скрыть одеждой.
– Всё. Вышла на работу, – со счастливым видом сообщает подруга.
– Подожди, но как же твоё наследство? Я думала, ты…
– Перееду жить в Норвегию? Да не хочу. Я много думала над тем, что ты сказала. Поняла: права. Где родился, там и пригодился. К тому же я теперь, – она усмехнулась игриво, – женщина очень богатая, могу позволить себе путешествовать по всему миру. Зачем же в таком случае перебираться в Норвегию? Да и холодно там. А ещё ужасно скучно. Все такие правильные, чопорные, и до жути много иностранцев. Ну, этих, закутанных по самые глаза. Они меня пугают. Порой идёшь по улице и кажется, что куда-нибудь на Ближний Восток попала.
Подруга замолкает. Думает о чём-то мечтательно, вижу по глазам. Поднимаю бровь. Маша это замечает с улыбкой:
– Да не бойся ты! Не собираюсь я увольняться. Может, и не поверишь, но эта клиника, это отделение, ты, наши коллеги, – всё здесь мне очень близко и дорого, потому, как сказал однажды кто-то великий: «Не дождётесь!» Да и домохозяйкой я никогда быть не мечтала. Скукота! Мне нравится среди людей быть.
– Ты про Вежновца забыла, – напоминаю иронично. – Он тебя не отвадит у нас дальше работать?
– А вот ему, – Маша показывает фигуру из трёх пальцев. – Ну, ты же меня защитишь от этого гения закулисных интриг?
– Обязательно!
Мы смеёмся, и доктор Званцева рассказывает дальше: она решила продать зарубежную недвижимость, а деньги будут лежать на счету в норвежском банке. По мере необходимости сможет как-то их оттуда брать на расходы. Их предстоит много: свадьба, рождение малыша.
– Ты скажи, как Данила отреагировал на твоё богатство? Даже не могу представить, как бы сама отреагировала на его месте.
– Сначала обрадовался, потом сильно смутился. Видимо, испугался, что я его брошу. Типа «ты теперь вон какая крутая, а я простой врач в городской больничке». Пришлось убеждать моего недоверчивого глупыша, что мы с ним, как ниточка с иголочкой. Куда он, туда и я. К тому же родителями скоро станем.
– А сам он не предлагал уехать? – интересуюсь на всякий случай. Если ещё и Береговой моё отделение покинет…
– Да ты что! Он сразу сказал: я отсюда ни ногой. Тут я врач, а там кем буду? Сидеть в пабе и пиво пить от тоски? – вспомнила Маша свой разговор с женихом. – Мы придумали кое-что получше. Решили продать обе наши квартирки, добавить денег и купить частный дом.
– Прекрасная идея, – отвечаю подруге и украдкой вздыхаю. Когда мы отдыхали на даче у друзей Игоря, там, на лоне природы, мне было так хорошо! Ощутила себя, словно в родительском доме. Так же тихо, тепло, уютно… В квартире, какой бы она ни была, этих ощущений не бывает. То машины шумят за окном, то соседи за стенкой.
Мы сидим ещё некоторое время, а потом Маша уходит, чтобы выйти на смену. Я очень рада её возвращению, как подруга, а ещё как заведующая отделением, поскольку не придётся искать замену нашему лучшему и единственному педиатру. Собираюсь пойти к пациентам, как стук в дверь. На пороге появляется Достоевский с лицом, будто собрался со мной поделиться секретом государственной важности.
– Заходите, Фёдор Иванович. Что у вас?
Он присаживается и с милицейской прямолинейностью сразу к делу. Рассказывает, что проявил инициативу и покопался в прошлом нашей новой медсестры, Светланы Берёзки. Узнал: девушка сознательно допустила пробел в биографии, поскольку работала нелегально на одного очень богатого господина, который уже скончался от тяжёлой болезни. Но главное – муж Берёзки закоренелый уголовник и отбывает наказание за вооружённый разбой. Высказавшись, Достоевский смотрит на меня выжидательно.
– Спасибо, конечно, Фёдор Иванович. Но… зачем вы проделали эту работу? – удивляюсь немного. Что-то раньше не водилось за ним столь бурной инициативности.
– А затем, Эллина Родионовна, что мы все заботимся о вашей безопасности, – совершенно серьёзно и со знанием дела говорит он.
Поднимаю брови удивлённо.
– В смысле? Зачем?
– Я сам повидал немало того, что с вами тут случалось. Да мне ещё рассказали про разное. Вот и подумал: надо быть настороже. Как видите, милицейское чутьё не подвело. С этой Берёзкой не всё чисто.
– Почему вы так решили? Они в разводе, муж в тюрьме, – отвечаю на это.
– Или они так сделали, чтобы не быть формально связанными, – замечает бывший участковый. – Не доверяю я этой Берёзке.
– Простите, конечно, Фёдор Иванович, но это уж слишком. Нельзя в каждом, кто к нам устраивается на работу, видеть преступника. Если вы посмотрите на мою биографию, то и в ней не всё гладко. Меня не так давно задерживали, мной интересовались люди из… – едва не выпаливаю скоропалительно «ФСБ», но успеваю передумать, – правоохранительных структур. Обвиняли в торговле наркотиками, взятках, даже предумышленном убийстве, – помните тот случай с мумией в подвале?
Достоевский кивает.
– Вот видите! Конечно, я вам благодарна за заботу, но зря вы.
– Это всё равно ничего не меняет, – решительно произносит Фёдор Иванович. – Пожалуйста, – и уходит.
Кажется, обиделся всё-таки. Ладно, при возможности придумаю, как его поощрить. Иду проведать, как там Хладов, но к изумлению своему понимаю: Вениамин Олегович сбежал. Взял вещи из шкафчика, переоделся и был таков. Охранник на выходе подтверждает: да, выходил такой гражданин. Минут двадцать назад. Сел в такси и уехал. Мне остаётся только руками развести. Такое среди пожилых пациентов случается. Можно его понять: одинокий, печальный, а здесь никто к нему не подходит уже третий час или больше. Вот и бросил всё, вернулся домой.
Да, но ведь Вениамин Олегович не просто так выпил целую упаковку сердечного препарата. Неужели он собрался?.. Спешу в регистратуру, нахожу его домашний адрес и телефон. Звоню на сотовый.
– Слушаю, – отвечает Хладов, и по стороннему шуму понимаю: он пока в дороге.
– Вениамин Олегович, вы почему сбежали?
– Тоскливо стало, простите, – бурчит старик. – Может, если настроение будет, завтра приеду.
– Адрес, который вы оставили, правильный? Вы там живёте?
– Да, а что?
– Ждите в гости, – спонтанно отвечаю и кладу трубку, не успевая договорить, поскольку в вестибюль влетает каталка с коллегами из «Скорой».
– Женщина в коме, левый зрачок расширен, – быстро говорит фельдшер.
Больная – полная женщина лет примерно пятидесяти, и мне её лицо кажется почему-то знакомым.
– Кто-нибудь её знает? – спрашиваю коллег, когда проезжаем мимо регистратуры. Несколько медработников оглядываются, смотрят. В глазах одного из студентов, – того самого, которому стало плохо при виде обгоревшей Алёны Вячеславовны, – вижу момент узнавания. Я тоже сразу узнаю его. Это же Климент, сын Клизмы.
– Ты! Пошли с нами, – показываю, и Красков с коротким вздохом устремляется следом.
– Она сидела здесь с утра, – узнаёт ещё один человек, администратор Дина Хворова, которая собирается домой, – её смена закончилась. – Вот карточка.
Беру документ, читаю: «Рваная рана головы, похмелье». Идём в смотровую.
– Вентиляция лёгких нарушена, – сообщает Катя Скворцова.
– Вам говорили об этой больной? – смотрю на студентов. Они, как в той песенке про «Жили у бабуси два весёлых гуся»: один серый, другой белый. Серый – это Климент Красков, поскольку внешность у него такая неприметная. Мимо пройдёшь и не вспомнишь, как выглядит.
– Не помню, может быть, – пожимает он плечами.
– Давление 177 на 96, – слышу от старшей медсестры.
– Она просидела восемь часов без осмотра! – возмущаюсь.
– Я не знаю, – отнекивается Красков. Второй студент упорно молчит. – Как её зовут?
– Фаина. Как в песне, – замечает доктор Звягинцев, беря у меня карточку. Он осматривает пациентку. – Я её знаю. Она бомжиха, бывала тут несколько раз. Гипотония, брадикардия, внутричерепное кровотечение. Делайте анестезию.
– Трубку и скальпель, – произносит вдруг Красков, оживляясь.
С Петром Андреевичем вопросительно смотрим на осмелевшего студента.
– Это моя больная, – говорит он. – Анестезию! – и собирается её интубировать. Вообще-то не положено этим студенту заниматься. Но я не буду вмешиваться. Наверняка ведь своей мамаше наябедничает. Я так устала от скандалов. И вообще: мы же тут, действия студента под контролем.
– Давление 198 на 100, – замечает Катя Скворцова.
Красков возится, пыхтит:
– Не вижу!
– Осторожно, зубы ей не сломай! – доктор Звягинцев помогает неумехе правильно держать инструмент.
– Так, вижу связки. Трубку! – он пихает её, приговаривая: – Не идёт!
– Желудочковая фибрилляция, – заявляет Скворцова.
– Трубка слишком толстая, – бухтит Красков.
– Начинаю массаж сердца, – говорю коллегам.
– Спокойно, – Звягинцев забирает инструменты у сына Клизмы, отодвигает его в сторону и легко и быстро вставляет трубку. – Разряд двести.
Я беру дефибриллятор.
– Руки!
Один разряд следует за другим. Меняем препараты, наращиваем мощность разряда. Но всё бесполезно. Пульса нет. Сердце не бьётся. Останавливаемся.
– Она уже час как мертва, – произносит доктор Звягинцев. – Пятиминутный осмотр позволил бы обнаружить кровотечение. Мы могли сделать операцию. Вместо этого она прождала несколько часов и умерла, не дождавшись осмотра. Этой женщине больше некуда было пойти. Если мы не научимся заботиться о таких, как она, никто не научится.
Высказавшись, без гнева и обиды, Пётр Андреевич уходит. Ему здесь больше делать нечего.
Я стою в растерянности. Ну, и кто виноват в случившемся? Красков, который не захотел осматривать бомжиху с раной на голове? Или я, которая физически не способна проконтролировать каждого, кто поступает? Сама Фаина, которая пила, как не в себя, гробя своё здоровье?
Тут целый клубок проблем, и непонятно, кому и как его распутывать.
Внезапно Красков выбегает из палаты, срывая с себя медицинский халат. Он швыряет его на пол, как тряпку, и гневно топает прочь. Мы выходим за ним: как бы не натворил чего в порыве психоза. Климент проходит мимо ещё одного пьяного, который лежит в коридоре. Видя студента, он начинает его поливать последними словами, их смысл сводится к «ненавижу коновалов». Климент неожиданно хватает каталку за ручки, снимает со стопора, и толкает её к выходу.
Пьяный продолжает орать громче. Мы спешим за взбесившимся студентом. Он выпихивает каталку на улицу, та катится в кусты. Второй студент бежит за Красковым, попутно просит санитара Мишу вернуть пациента в отделение.
– Клим! Клим! Ты чего? – кричит белый. – Ты куда собрался? Нам ещё два часа работать. на сортировке полно больных.
– С меня хватит! Я ухожу! – рычит Красков.
– Что? Мы столько мучились!
– Я терпел, только потому что мать меня заставила поступить в медицинский! Меня всё здесь достало!
– Господин Красков! – подхожу к этой милой компании. – Вы нас покидаете? – смотрю на белого и добавляю. – Пусть уходит.
Потом снова смотрю на Климента.
– Не опоздайте на автобус. Ах, простите, вы же на своей машине, – подшучиваю над студентом.
Он бросает на меня презрительный взгляд и шагает к парковке.
– Эллина Родионовна тебя просто проверяет! Климент! – кричит ему однокурсник. Но поскольку Красков не отозвался, белый смотрит на меня. – Вы же его просто проверяете, да?
– Нет, – отвечаю парню серьёзно.
– Ну, блин! – расстроенно говорит он. – У вас хорошо получается.
– Послушай. Быть врачом не каждому дано, – поясняю студенту. – Идём работать. И помни: твоя участь ещё не решена.
Возвращаюсь в отделение, и слышу, как белый позади вздыхает и идёт за мной. Может быть, хотя бы из него хороший доктор получится. А не как этот Климент Красков, который, оказывается, был насильно запихнут мамашей в медвуз. Теперь понятно, отчего он так пренебрежительно относится к пациентам. Этим очень напоминает Валерия Лебедева.
– Эллиночка Родионовна! – вдруг слышу неподалёку голос. Замираю, оборачиваюсь. Это что, шутка такая?!
Отъезжает такси, рядом с ним, ухмыляясь, стоит Лебедев.
– Соскучились по мне? А я по вам просто ужасно! – говорит он и демонически хохочет.
У меняя всё застывает внутри.
– Вы?! – спрашиваю его, ощущая, как во рту от волнения пересохло.
– Неужто не узнали! – забавляется Лебедев. – Конечно я.
Он подходит, и замечаю, что чист и опрятен. Явно не только что из камеры.
– Но как… вы тут…
Валерий подмигивает с ехидной улыбкой:
– У меня очень хороший адвокат. Артём Аркадьевич Факторович. Слышали о таком?
Нервно сглатываю. Ещё бы! Это же тот самый юрист, который помогал Гранину, когда тот хотел отсудить у меня право опеки над Олюшкой. Но почему?.. Как они двое, то есть трое уже, могут быть связаны?!