Глава 42
Время в больнице течёт медленно, особенно если нечем заняться. Алёша утомился, в палате сидя. Ведь столько часов уже провёл тут! Уже и мультики посмотрел на смартфоне, и телевизор включал (только очень тихо, чтобы младшего брата не потревожить) и даже прогулялся до регистратуры, откуда его шуганул строгий старый дядька – администратор. В итоге пришлось мальчику снова вернуться в палату, где гудела аппаратура и тихо попискивал какой-то медицинский прибор.
В какой-то момент случилась долгожданная радость.
– Папа! Он на меня посмотрел! – Алёша обратился к отцу, который, сидя в сумрачном углу палаты, задремал было – так сильно торопился в больницу, но перед этим отпахал смену на заводе, где работал мастером цеха.
Мужчина подошёл к кроватке, улыбнулся, протянул руку к Данечке, дотронулся до его крошечной ладошки:
– Тебе уже лучше, малыш?
Алёша, желая поделиться радостью с матерью, выскочил в коридор. Но увы, её там не оказалось. Мальчик не знал, что его мама пошла на улицу и направилась к парковке, где оставила свою машину. Врач, стоявшая там рядом с медсестрой, спросила женщину, куда та отправилась. Алёна Вячеславовна вспомнила её – вместе с заведующей, доктором Печерской, эта девушка принимала их в тот день, когда…
– Я кое-что забыла в машине, – сказала женщина, не останавливаясь. Она подошла к автомобилю, сняла его с сигнализации, открыла багажник и сунула руку в большой пакет, в котором лежали купленные в супермаркете продукты. Погрузилась на дно, а потом извлекла оттуда бутылку коньяка. Бережно прижав её к себе, села на водительское место и сразу заблокировала двери. Потом сняла крышку с бутылки и задумалась.
Ей ужасно хотелось сделать то, что она обещала себе тысячу раз не делать – выпить. И не так просто, а напиться до невменяемого состояния. Чтобы забыть обо всём. А больше всего то, что её муж, которого она по-прежнему так сильно любила, в ней разочаровался. Да, женщина после рождения второго малыша перестала быть похожей на ту прежнюю, худенькую и стройную Алёнушку, которую её супруг так любил.
Беременность сделала своё дело: Данечка родился здоровеньким, но материнский организм понёс большие потери. Алёна Вячеславовна теперь каждый день с тоской смотрела на обвисшую грудь, растянутый живот, растяжки и складки, морщины и всё остальное. Она читала в интернете, что есть пластические хирурги, которые могут всё исправить. Но такая операция стоит порядка полутора миллионов. Где же их взять? Да, её муж мастер на заводе, хорошо зарабатывает, только… Не брать же кредит, в конце концов. Не расплатишься потом.
Отношения их стали портиться, в какой-то момент Алёна Вячеславовна обнаружила, что теперь спит одна. Муж ночует в гостиной на диване. Сначала объяснял это тем, что сильно устаёт и поздно возвращается. Жена уж было думала, он завёл любовницу. Поговорили. Муж обиделся. Даже сунул ей свой телефон. На, мол, проверяй. Там ничего не оказалось. Хотя, может, у него другой смартфон есть специально для амурных дел? Но Алёне Вячеславовне не хотелось верить, что её супруг может изменять.
Она во всём винила только себя и, когда перестала кормить Данечку грудью, постепенно пристрастилась к алкоголю. Сначала бокал вина вечером. Потом два, три, бутылка… Чтобы оставались деньги на выпивку, даже перестала толком есть. Муж в конце концов не выдержал такой жизни и заявил, что хочет развестись. Алёна Вячеславовна нашла адвоката, тот обещал ей горы золотые. Мол, мы вашего бывшего оставим без штанов, – всё только вам и детям. Женщина слушала и верила, даже не замечая, что ушлый юрист продолжил её спаивать: всякий раз они встречались не в его офисе, а в кафе, и он покупал клиентке коктейль. С градусами, само собой.
Вспоминая всё это, женщина не заметила, как положила рядом бутылку, забыв её закрыть. Алкоголь начал выливаться, постепенно пропитывая обивку кресла, на котором сидела Алёна Вячеславовна, и её джинсы. Затем протекла на пол, образовав под ногами лужу. Ничего этого сидящая в автомобиле не замечала, – настолько сильно была погружена в собственные печальные мысли. Потом, ощущая, что в салоне стало прохладно, автоматически протянула руку к ключу и повернула его, чтобы включить отопление. Система зажигания сработала, и спиртовые пары, скопившиеся в машине, мгновенно воспламенились.
Медики, стоявшие у входа в отделение, увидели, как на парковке одна из машин ярко осветилась внутри. Рядом с ними истошно закричал мальчик: «Мамочка-а-а!» – и бросился туда. В следующую секунду автомобиль гулко ухнул, брызнув стеклом багажника, – там явно что-то взорвалось, – и яркое пламя вырвалось наружу. Врач успела ухватить ребёнка за руку, резко развернула и прижала к себе. Мальчишка вырывался, плакал, бился, словно маленькая птичка, но девушка крепко держала его, не давая кинуться к пламени. А главное – она не хотела, чтобы тот увидел, как мечется в машине женская фигура…
– Неотложный комплект и каталку! – увидев пламя, из отделения выскочил Борис Володарский. Он побежал к машине, несколько раз хотел открыть дверь со стороны водителя, но отскакивал – нестерпимый жар бил в лицо. – Спинальный щит! – потребовал врач.
Миша, громадный санитар, услышал это первым и принёс. Схватив щит на манер тарана, мужчины на раз-два бухнули им по стеклу.
– Борис! – к доктору подбежала Ольга Великанова и кинула ему одеяло. Обмотав им руки, Володарский ухватился за дверцу и потянул на себя. Она не поддавалась, и тогда доктор резко цапнул за ручку, обжигая ладонь. После этого механизм сработал, и наружу вывалилась горящая фигура. Женщина ещё попыталась подняться на ноги, но упала. Тут уже подоспели медсёстры с огнетушителями, пострадавшую накрыли одеялом, пламя удалось погасить. Когда несчастную перевернули, то все, кроме Бориса, который много чего видел в охваченной гражданской войной Сирии, поморщились. На бедняжке живого места не было.
– Алёна! Алёна, вы меня слышите?! – крикнула ей Великанова.
Пострадавшая только и смогла, что чуть приоткрыть глаза, и снова провалилась в беспамятство.
***
Услышав о том, что случилось на парковке, я бегу в смотровую, куда доставили Алёну Вячеславовну.
– Ожоги второй и третьей степени по всему телу, – докладывает мне Володарский.
– Опалённые волосы в носу, – замечает Великанова, а это значит, что обожжены верхние дыхательные пути.
– Ну и запах, – морщится один из студентов.
– Не дышите носом, – советует ему Сауле Мусина.
– Я его видела… он на меня посмотрел, – внезапно говорит пострадавшая.
– Давление 85, – сообщает медсестра.
Распоряжаюсь вколоть пациентке десять миллиграммов сильного обезболивающего.
– Алёна, у вас всё тело в ожогах, в том числе горло, – сообщает ей Володарский.
– Я умру? – с каким-то равнодушием спрашивает она.
– Нам придётся ввести трубку вам в горло для подачи кислорода. Вы не сможете говорить, – поясняет врач.
– Сколько? – спрашивает Алёна Вячеславовна.
Мы переглядываемся, поскольку не знаем ответа на этот вопрос.
– Я умерла, да? Вы ангелы? – интересуется пострадавшая.
– Вы хотите, чтобы мы ввели трубку? – задаю ей важный вопрос. Пока женщина в сознании, она сама решает, можно её интубировать или нет.
– Нет, – слышится неожиданный ответ. – Я хочу поговорить с сыном.
– Затруднённое дыхание. Сделаем эскаротомию, – решает Володарский. Соглашаюсь – это облегчит страдания пострадавшей, поскольку стянутые до состояния корки мягкие ткани держат тело, словно в жёстком коконе, не давая вдохнуть свободнее. Это временная мера, но если она не хочет быть интубированной, придётся соглашаться.
– Вы чувствуете укол? – Великанова иголочкой проверяет глубину поражения.
– Она сожгла все нервные окончания, – комментирует Борис и приступает к процедуре. Видя, как врач проводит скальпелем по обгоревшему участку, один из студентов пришлёпывает ладонь ко рту и уносится прочь, – его вот-вот стошнит.
– 90% тела обожжены, – печально произносит ординатор. – Вероятность выживания 10%. Но мне всё-таки кажется, что надо интубировать…
– Зачем? – жёстко перебивает её Володарский. – Чтобы она несколько дней пролежала в ожоговом, а потом всё равно умерла?
Великанова пристыженно замолкает. Я стискиваю зубы. Мне ужасно жаль эту женщину, но я понимаю: Борис, как бы грубо ни звучали его слова, абсолютно прав. Пациентке может помочь только чудо. Но я не припомню случая, чтобы выживали при таких поражениях.
– Кислород 97%, – докладывает Сауле.
– Выход мочи?
– Около ста кубиков в час.
– Дадим ей повидаться с детьми? – спрашиваю доктора Володарского, поскольку сама не могу решиться. То, как выглядит раненая, это… нет слов. А у мальчика Алёши и так нервное потрясение, – мне рассказали, что он был свидетелем возгорания, – а тут ещё такое зрелище…
– Алёша… – шепчет Алёна Вячеславовна под кислородной маской, поводя мутным взглядом.
– Да, – отвечает на мой вопрос Борис.
– Я сейчас его позову, – сообщаю пострадавшей. Выхожу из палаты, Володарский за мной.
– Хочешь, я поговорю с её мужем? – предлагает он.
– Нет, я сама.
– Ты немного на взводе, Элли.
Вздыхаю коротко.
– Я сама, – повторяю увереннее. – Просто ещё не решила, стоит ли пускать к ней мальчика.
– Он может её больше никогда не увидеть живой, – напоминает коллега.
– Зачем я только позвала социального работника… – произношу расстроенно.
– Ты всё сделала правильно, – поддерживает Володарский. – Ты беспокоилась о детях.
– Да, только дети лишились матери, – замечаю печально.
Захожу в палату, где муж Алёны Вячеславовны ждёт вместе с Алёшей. Прошу медсестру увести мальчика, но он говорит, что хочет остаться. На предложение, что в комнате ожидания есть телевизор и даже конфеты, отрицательно мотает головой.
– Алёша, – прочитав по моему лицу, что разговор будет непростой, обращается к сыну отец. – Давай ты проведаешь Данечку, а я пока пообщаюсь с доктором.
Мы выходим в коридор. Теперь и я по лицу мужчины вижу: ему уже сообщили о несчастном случае с его супругой.
– Господи, я знал, что у Алёны проблемы с алкоголем, но такого даже представить себе не мог. Как она решилась на такой поступок? Ужас… – произносит мужчина удручённо.
– Вы думаете, она сделала это по доброй воле?
– А разве нет?
– Нет. Мы вызвали пожарных, и мне уже доложили – это был несчастный случай. Да, ваша супруга хотела выпить, но задумалась и пролила алкоголь. Потом включила зажигание, произошло короткое замыкание.
Мужчина слушает молча, кивает. Потом спрашивает:
– Как она?
– Плохо, – не скрываю жестокой правды.
– Она велела Алёше соврать. Гречка у нас дома не кончилась. Просто Алёна хотела пива. Вот и потащила ребятишек в супермаркет, – говорит мужчина.
– Данечка скоро поправится. У него хорошие реакции, с ним всё будет в порядке, – говорю, чтобы ободрить собеседника.
Он кивает.
– Напрасно я добивался опеки над сыновьями. Надо было забрать их и увезти к моим родителям.
– Она хочет видеть Алёшу, – сообщаю, и мужчина тут же хмурится. – Понимаю, вам сейчас очень трудно. Но ваша жена умирает. Вы должны подумать о сыне.
– Он увидит её в таком состоянии?
– Она хочет попрощаться.
– Нет, – звучит неожиданное рядом. Мы опускаем глаза: совсем не заметили, как из палаты к нам подошёл Алёша. Он услышал последнюю часть разговора и теперь стоит, едва сдерживая слёзы. – Я не пойду.
– Никто не заставляет тебя делать то, чего ты не хочешь, – объясняю мальчику, который прижимается к отцу, обняв его за талию.
– Я не хочу… – говорит он. – Пожалуйста… – и начинает тихо плакать, уткнувшись лицом в отцовскую рубашку.
Понимаю: им надо обсудить такой важный шаг, потому оставляю отца и сына вдвоём.
***
Фёдор Иванович долго думал над тем, как бы сообщить заведующей отделением о том, что узнал о семье новой медсестры. Но когда было собрался, произошёл тот случай с пожаром в машине, и Эллина Родионовна оказалась очень занята спасением пострадавшей женщины. Поэтому администратору пришлось ждать, когда врач освободится. Уж очень не терпелось ему рассказать, по его мнению, важное: Светлана Берёзка развелась, поскольку её муж, Семён Берёзка по прозвищу Шпон, уже несколько лет сидит в тюрьме за вооружённый грабёж.
Об этом медсестра ничего не сообщила в своей автобиографии, и Достоевскому этот факт очень не понравился. Он понимал, ясное дело, что Светлана поступила на работу не в органы правопорядка, где такие вещи замалчивать нельзя. Но, как бывший милиционер, был уверен: если в твоей семье есть кто-то с криминальным прошлым или настоящим, работодателя надо ставить в известность. Поскольку Берёзка это скрыла, значит, не всё у неё ладно.
Бывший участковый много чего выяснил про Шпона. Это была уже его третья ходка. В первый раз парень залетел на зону для малолетних преступников и провёл там два года после того, как обчистил магазин электроники. Потом, спустя несколько лет, попался снова на том же. Дальше были женитьба и рождение сына, и Шпон вроде как исправился. Но нет, сорвался с цепи. Вместе с дружками напал на инкассаторскую машину. Получил семь лет и отбывал наказание в колонии строгого режима неподалёку от Питера.
Вот узнать, где сама Светлана получила столь мощные навыки обращения с пациентами, Достоевскому так и не удалось. Поэтому он решил поговорить с медсестрой сам, благо сегодня она уже вышла на работу. Ближе к вечеру, когда Берёзка раскладывала карточки пациентов, администратор подошёл и вроде бы шутливо поинтересовался:
– Света, а лихо ты того бугая. Один укол, и готово. Прямо в вену, чуть ли не полёте. Видел сам. Впечатляет. Где учат такому? Ой, только не говори, что в колледже, – и Достоевский делано хмыкнул.
– У меня была частная практика, – призналась девушка. – Я ухаживала за одним состоятельным мужчиной. Он страдал от рака мозга, и я была единственным человеком, который мог с ним сладить. Когда скончался, мне пришлось искать новую работу.
– Фамилию можешь назвать?
– Проверяете меня? – подняла брови Светлана.
– Да нет…
Берёзка назвала фамилию, имя и отчество.
– Так почему вы спрашиваете?
– Да просто подумал, может, есть такие курсы. Ну, типа оказания первой помощи в экстремальных условиях. Пригодилось бы мне. Сама видишь, чего у нас тут только не бывает, – сочинил на ходу Достоевский и вернулся к работе. Он тут же полез в интернет и проверил: да, человек, о котором говорила Светлана, действительно жил в Питере и умер. Был богат, и о нём писали, что очень страдал в последние месяцы жизни. Администратор даже выудил на просторах сети фотографию, сделанную каким-то блогером с помощью квадрокоптера. На ней было видно, что миллиардер сидит в каталке около бассейна, весь опутанный проводами. Рядом стоит медсестра. В ней Фёдор Иванович без труда узнал Берёзку.
Но мысль о том, почему она промолчала о муже-уголовнике, так его и не оставила в покое.