Глава 53
Мне приходится оставить подготовку к операции, которую проводит нейрохирург, поскольку поступила срочная пациентка, о чём сообщил администратор Достоевский. К тому же никак не получается найти четвёртый палец. Это пока ещё не чрезвычайное происшествие, но если не удастся отыскать в течение десяти минут, то станет таковым. Когда главврач узнает, ему это сильно не понравится. Наверняка потребует провести внутреннее расследование, а результаты доложить на медицинской комиссии. Нового скандала мне в отделении только не хватало!
Я, чтобы не возвращаться к опостылевшим документам, – пусть уж ими доктор Туггут занимается, – спешу к вестибюлю, чтобы присоединиться к бригаде.
– Девочка, пять-шесть лет, брадикардия, около тридцати двух ударов, давления нет, – произносит доктор Званцева, помогая толкать каталку с ребёнком. Её только что под вой сирены привезла «Скорая».
– Сильная гипотермия. Тройка по шкале, – добавляет фельдшер.
– Как её зовут? – уточняю.
– Не знаю. Нашли в кустах в парке.
– Как долго она там находилась?
– Судя по состоянию, очень долго, – отвечает коллега из неотложки.
– Одеяло, тёплый солевой раствор, – раздаёт команды доктор Званцева. – Быстро!
– Боже мой. Она как лёд, – изумлённо произносит Катя Скворцова.
– Надо интубировать, – решает Мария. – Трубку номер пять.
– Посмотрите, в карманах у девочки ничего нет? – спрашиваю старшую медсестру.
– Ни ключей, ни денег, ни телефона. Вообще ничего, – отвечает она вскоре.
– Нашивки на одежде? Обычно у ребятишек в детском саду делают такие, чтобы вещи не путались.
Увы, результат тот же самый.
– Пульс слабый, – произносит доктор Званцева и назначает кубик адреномиметика.
– Ректальная температура 30,3 градуса, – сообщает Катя.
– Нужно найти родных, – говорю коллегам и поручаю одной из медсестёр передать администратору Достоевскому, чтобы занялся этим вопросом. Всё-таки бывший милиционер. – Кстати, кто её нашёл?
– Патруль ДПС. Мимо проезжали, случайно увидели, – говорит доктор Званцева, которая успела к моему приходу пообщаться с бригадой «неотложки». – Один офицер уже здесь, связывается со своими. Проверяет, не было ли заявлений в связи с пропажей ребёнка. Или не числится ли малышка среди пропавших.
– Желудочковая тахикардия, – вдруг замечает Катя Скворцова.
– Дефибриллятор. Ставь на шестьдесят, – говорит ей Маша. – Разряд!
– Без изменений.
– 120. Разряд!
– Пульс 67, – сообщает старшая медсестра.
– Ставим венозный катетер через бедро, – произносит доктор Званцева, я в данном случае ассистирую, потому подчиняюсь. Да и в вопросах педиатрии моя лучшая подруга разбирается очень хорошо.
Пока возимся, в палату заглядывает полицейский и сообщает, что никаких заявлений о пропаже девочек с подобными приметами от граждан не поступало.
– Катя, промывание плевральной и брюшной полости, – распоряжается Маша.
– Что теперь будете делать? – спрашиваю офицера.
– Будем поднимать старые заявления и отчёты, – отвечает он без особой уверенности.
– Может, она из другого города приехала? Ну, привезли её то есть, – предполагает Скворцова.
– Да, будем всё проверять. Если у себя ничего не обнаружим, обратимся в министерство, – замечает полицейский. – Как она?
– Пока здесь, – нехотя отвечает доктор Званцева. – Приборы для промывания и плевральную трубку. Ещё одеяло! Живее!
Нам удаётся стабилизировать состояние ребёнка, однако она по-прежнему остаётся без сознания. Прошу Катю Скворцову сделать несколько снимков девочки на телефон, чтобы передать фотографии полиции.
– Мне кажется, её выгнали из дома, – высказывает предположение старшая медсестра.
– Ну почему сразу выгнали? – парирует приглашённый соцработник. – Может, с её родителями что-то случилось? Авария, например. А девочка не знает, где живёт, вот и осталась ждать в парке маму с папой. Или кого-то одного.
– Или она сирота, – вздыхает Катя. – Слонялась из одного детдома в другой, а воспитатели её потеряли. Или просмотрели.
– Тоже возможно, – соглашается Зоя Геннадьевна.
– Вам нужно, мне кажется, обратиться к уполномоченному по правам ребёнка в Санкт-Петербурге, – замечает Маша. – Если здесь ничего не знают, то наверняка есть какая-то федеральная база пропавших детей? Не у государства, так у волонтёров. У «Лизы-алерт», например. Знаете такой добровольческий поисково-спасательный отряд?
– Разумеется, – отвечает соцработник.
Вижу, как подруга, у которой у самой скоро будет малыш, начинает нервничать. В ней говорят гормоны, а также материнский инстинкт, что усиливается день ото дня. Сама прошла через такое, помню. Потому подхожу к ней, кладу руку на предплечье и говорю, стараясь утихомирить:
– Маша, Зоя Геннадьевна старается. Она хорошо делает свою работу, но и ты пойми: без данных сделать что-либо очень трудно. У нас ведь ни имени, ни фамилии.
– Должны же быть в интернете фотографии таких детей? Потеряшек то есть, – настаивает доктор Званцева, пусть и менее беспокойно.
– Знать бы, где… – разводит руками Крымова.
– Зоя Геннадьевна, вы же профессионал, – от наезда Маша переходит к лести. – Узнайте.
– Может быть, прежде чем углубиться в поиски по детским домам, стоит доработать версию о том, что девочку выгнали из дома? Или что она сама сбежала от родителей-алкоголиков…
– Ей всего шесть лет! – гневно прерывает соцработника доктор Званцева, стряхивая мою руку.
Крымова смотрит на неё несколько секунд.
– Хорошо. Я займусь этим вопросом, – отвечает она.
– Спасибо, – успокаиваясь, говорит Маша.
Когда соцработник уходит, спрашиваю подругу, зачем набросилась на коллегу. Та ведь не виновата в том, что случилось с малышкой. Званцева виновато смотрит в сторону.
– Понимаешь, я как представлю, что кто-то способен сотворить с ребёнком подобное, так мне его хочется… – она делает красноречивый жест, показывая, как душит кого-то.
– Прекрасно понимаю, – отвечаю ей. – Но ты беременная, держи себя в руках. Это и твоему маленькому полезно прежде всего.
Соцработник возвращается буквально через полчаса, что мне кажется удивительным. Но, видимо, Зоя Геннадьевна не даром ест свой хлеб. Равно как и Фёдор Иванович, который ей помог, связавшись со своими бывшими коллегами. Я узнаю о том, что два года назад семейная пара сообщила в полицию о пропаже их дочери Бэллы. Они приехали из Пскова, чтобы отметить в Питере Рождество, пошли в торговый центр, и там их четырёхлетняя девочка пропала.
– Два года назад?! – поражённо уточняет Маша.
Крымова кивает.
– Да, им показали фотографию, и они сразу узнали дочь. Через пару часов будут здесь, – говорит соцработник и пока с нами прощается.
Когда ко мне в кабинет стучат, заходит семейная пара и сообщает, что они родители Бэллы, я с удивлением смотрю на часы. Ощущение такое, будто эти двое на реактивном самолёте покрыли расстояние до Пскова, а это, на минуточку, три сотни километров. Но теперь это уже не важно, а куда важнее другое – с этого момента малышка перестала быть маленькой потеряшкой. Я представляюсь паре, веду их в палату. Они осторожно заходят и смотрят на девочку.
– Давление 78 на 44. Динамика положительная, – сообщает старшая медсестра, глядя на меня.
За мной в палату входят соцработник и тот молодой офицер полиции.
– О, нет… Господи, нет… – первое, что произносит мужчина, когда подходит ближе к маленькой пациентке.
Его реакция кажется мне странной.
– Ничего, с ней всё будет хорошо, – поясняю им.
– Это она, – не слишком уверенно говорит женщина. – Она же…
– Нет, милая. Это не наша дочь, – печально отвечает ей муж.
– А может… всё-таки… она? – спрашивает супруга, и уверенности в её голосе совсем чуть-чуть.
– Нет, Юля, нет…
– Может, она выросла, изменилась…
– Нет, Юля, нет, – мужчина произносит это, мягко взяв жену за плечи и глядя ей в глаза.
Женщина начинает плакать, муж уводит её из палаты со словами:
– Простите, это не наша дочь.
Оставшись в помещении, растерянно смотрим друг на друга. Надо же… и такое в жизни бывает.
– Я буду искать дальше, – убеждённо произносит Крымова.
– Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети, – задумчиво цитирую песенку из мультика про мамонтёнка, который искал свою маму. Мы недавно смотрели его с Олюшкой. Дочка даже заплакала от радости в конце, когда потеряшка обрёл-таки настоящую семью. Да и мне не удалось удержаться от слёз. Вот бы и с этой девочкой, которая оказалась вовсе не Бэллой, судя по всему, получилось точно так же.
Внезапно потеряшка поднимает руки, кардиомонитор сигнализирует об изменении сердечного ритма. Пациентка открывает глаза, пытается подняться.
– Тише, тише, маленькая. Не спеши, – бросаемся к ней. – Сейчас мы тебе поможем. Катя, кислородную маску.
Отключаю аппарат ИВЛ.
– Тебе нужно покашлять, чтобы я вытащила трубку. На счёт три кашляй. Готова?
Девочка зажмуривается в знак согласия. Всё происходит быстро.
– Молодец, умница. Вот и всё. Хорошо, – улыбаюсь ей, надевая стетоскоп. – Дыхание ровное.
– Всё в норме, – то же чувство радости испытывает старшая медсестра, глядя на кардиомонитор.
– Всё хорошо. Ты в клинике, – говорю малышке, которая удивительно спокойно на меня смотрит своими огромными карими глазами, опушёнными длинными густыми ресницами. – Как тебя зовут? Можешь сказать?
Девочка молчит. Что ж, нужно подождать. Вероятно, это у неё из-за волнения. Оставляю её на попечение Кати Скворцовой, сама иду узнать, как там дела у любителя помахать бензопилой. Оказывается, палец нашли. Медсестра Берёзка сообщила, что обнаружила его лежащим на полу под операционным столом. «Видимо, я случайно уронила», – поясняет свою неуклюжесть. Остаётся лишь покачать головой.
Внушение ей делать на первый раз не стану. Хотя мне и кажется это странным: чтобы опытная медсестра взяла и вот так выпустила из рук столь важный предмет? По сути, орган для трансплантации. Но ведь и на старуху бывает проруха. Главное, что все четыре пальца теперь вместе, и нейрохирург отвёз пострадавшего наверх, где ему делают операцию. Надеюсь, что несмотря на тяжесть травмы мужчина потом сможет восстановить двигательные функции руки. Хотя бы не полностью. Но всё лучше, чем ходить с протезом.
Мои мысли прерывает поступление двух пострадавших в автомобильной аварии. Сначала привозят Лидию Борткову. Девушке 17 лет, сидела спереди на пассажирском кресле. Ремень был пристегнут, подушка безопасности не сработала. Давление 115 на 72, пульс 126.
– Как тебя зовут? – спрашиваю девушку, голова которой прочно зафиксирована на каталке. На лбу большая марлевая повязка, пропитанная алым. Задаю вопрос, чтобы убедиться, насколько пациентка адекватно реагирует на окружающее.
– Лида, – отвечает она. – А где Тима?
– Это её парень, – поясняет фельдшер. – Он был за рулём.
– Он сильно пострадал, помогите ему, – просит девушка.
– Его привезли, – оглядываюсь назад и вижу вторую каталку. – Мы им уже занимаемся.
– Тимофей Ельников, 17 лет, водитель. В правом боку колотая рана.
Лиду, поскольку её состояние не вызывает особых опасений, перепоручаю тому, кто приходит от регистратуры. Им оказывается… Пётр Андреевич.
– Вы? – удивляюсь. – Но как же...
– Главврач Вежновец лает – ветер носит, – усмехается доктор Звягинцев. – Только я этого не говорил, вы не слышали.
– Само собой, – отвечаю, и хотя мне жутко хочется узнать, как они сумели-таки договориться, но расспрашивать не буду.
Привозим Лиду в палату, начинаем лечение.
– Я ждала его в машине. Послышались крики, грохот, звон осколков.
– Что же случилось?
– Продавец какой-то неадекватный попался. Под веществами, наверное. Он почему-то решил, что Тима что-то украл. Потребовал вывернуть карманы, вытряхнуть рюкзак. Тима отказался, тот стал его оскорблять и набросился с кулаками. Они сцепились, потом Тима прибежал, и мы погнали оттуда на бешеной скорости.
Я давно заметила: люди, пережившие драматические события, оказавшись в руках медиков начинают всё вспоминать и рассказывают, будто спешат поделиться своими чувствами. Так, словно им дан последний шанс. Неужели всем кажется, что если они оказались на столе под яркими лампами, то пора исповедоваться?
– У неё глубокий порез на лбу, – замечает Надя Шварц.
– Обработай и зашей рану, – поручаю студентке.
Иду лечить Тимофея.
– Лида! – первое, что произносит юноша, когда приходит в себя. – Она здесь? Где она?
– В палате рядом, вы в клинике имени Земского, – сообщаю ему.
Раненый вздыхает облегчённо, потом поджимает губы:
– Нельзя было туда ехать, – говорит нечто непонятное.
Потом отправляем парня на рентген. Плюс нужно будет сделать МРТ черепа и брюшной полости.
Возвращаюсь к Лиде. Она смотрит на меня и вдруг говорит:
– Мы просто хотели сделать коктейль. Алкогольный. Нам сказали, в том месте есть магазин, где продают…
– Несовершеннолетним? – уточняю, и девушка коротко и стыдливо кивает. – Вы давно встречаетесь? Ты и Тимофей.
– Год, – отвечает Лида. – Но мы росли вместе. В одном дворе. Наши подъезды напротив.
Пока занимаемся девушкой, мне сообщают, что Тимофей Ельников счастливчик: клинок ножа, которым его ударили, достиг лёгкого, но другие органы целы. Да, и во время аварии была сломана нога. Закрытый перелом без смещения.
– Вам придётся задержаться здесь на пару дней под наблюдением. А пока мы найдём ваших родителей, – говорю, и девушка, подумав, заявляет не слишком уверенно:
– У моих нет городского телефона. У Тимы тоже.
– Ну мобильные-то есть? Или кому-то ещё можно позвонить?
– Не надо никому звонить, – говорит Лида с напряжённым лицом.
– Это обязательно. Вы несовершеннолетние, – отвечаю ей. – К тому же попали в ДТП, и этим сейчас занимается полиция.
– Тебе следует поговорить с родителями, – убеждаю девушку.
Она мнётся, слегка ёрзает на койке. Становится понятно: здесь что-то нечисто.
Спустя полчаса молодые люди оказываются в одной палате. Уговорили положить их рядом, чтобы она смогла заботиться о своём парне. Разговор с Тимофеем по поводу родителей тоже ничего не дал. Пришлось в который раз подключать Достоевского. Он с работой отлично справился. Сумел не только найти телефон соседей молодого человека, но и договорился, чтобы тот сообщил их родителям.
– Не надо было этого делать, – расстроенным голосом произносит Лида, когда рассказываю новости.
– А вы, я так понимаю, в бегах? – спрашиваю в лоб.
Молодые люди молчат несколько секунд, глядя друг на друга. Потом юноша произносит:
– Вы, доктор, всё равно не поверите…
– Тима! Помолчи! – прерывает его девушка.
– Рассказывай, – требую, сложив руки на груди. Мой суровый вид заставляет парочку понять: отмолчаться не получится.