В последнее время боярыня практически не покидала свою усадьбу. Как сама говоривала, тут жилось спокойнее. Вроде, как дух покойного Глеба Ивановича, который очень любил сие место, охраняет. Но в глубине души знала: надеется, что здесь ее не тронут.
Опять же, жутко боялась опять все потерять босой по миру пойти, как царь грозился сделать. В памяти свежо было, как Алексей Михайлович, осерчавший на молодую вдову, которая никак не хотела новую веру принимать, сразу после кончины супруга отобрал большую часть угодий…
По счастью, Мария Ильинична тогда еще жива была и кинулась защищать подругу. Стыдила-укоряла разбушевавшегося супруга, говорила, что грех на душу берет, вдовицу с ребенком обижает. Алексей Михайлович ногами потопал-потопал, посохом по полу постучал, но сменил гнев на милость и вернул поместья.
После случившегося Феодосия заметно притихла, выбрала для своего проживания московский дом и жила затворницей.
— Ведь я, как единственная опекунша своего сына, должна все, что батюшка его непосильным трудом собирал, сохранить и не разбазарить, — объясняла она боярам, опустив глаза к полу, — должна вставать раньше и укладываться спать позже всех. Забот невпроворот — никому, даже братьям родным, довериться не могу… Судите сами — за сколькими людьми сразу следить приходится, скольким работу найти. С утра до вечера хлопочу, хлопочу, минуты присесть нет. Какие тут гости! Дай Бог кваску перед сном испить, да и то не всегда получается. Не смею все на самотек пускать. Зря что ли, супруг с деверем всем хозяйственным премудростям обучали!
Когда в гости, кто звал, отказывалась. Впрочем, сейчас эти визиты и общения в далеком прошлом остались. Едва бояре узнали, что Феодосия Прокофьевна Морозова находится у власти в опале, тут же резко от прежней царской любимицы отвернулись. При встрече знатные мужи морды бородатые отворачивают, а женки их на ее поклоны не отвечали. Но стоит ли об этом печалится... Бог им судья.
Ныне боярыня живет тихо и уединенно, только странников принимает, кои от протопопа Аввакума с приветами приходят да тех, кто явно от гонений спасается.
— Больше всего боюсь за сына своего, — тихим шепотом продолжила сетовать сестре Феодосия Прокофьевна, — прямо в глазах стоит, как его шею белую острым ножом перерезают! А тут еще Аввакум обнаглел совсем — постоянно упрекает, что денег мало даю. Едва отчет потребую, скандал учиняет. А денежки они счет любят…Мне о будущем Ванечки думать следует. Не простит Глеб Иванович, с того света достанет, коли без наследства оставлю.
Феодосия устало махнула рукой. И такой она показалась княгине Евдокии несчастной, что сестра не выдержала и громко зарыдала… Но долго плакать не получилось. В ворота вдруг громко застучали, да так сильно, что сомнений не оставалось — ежели не откроют, незваные гости снесут все, что на пути стоит.
Окажись в доме несколько сильных и верных мужчин, тогда можно было бы держать оборону и хоть как-то внимание к себе привлечет. Особливо стрельцы шуметь побоятся, понимают, что все против них самих и того, кто приказ отдал, обернуться может. Но что может сделать слабая женщина, единственное оружие у которой молитва животворящая?
Перекрестившись двумя перстами, боярыня приказала ворота открыть и узнать, зачем прибыли. Хотя и так все стало ясно — ничего хорошего от этого визита ждать не следует. Евдокия с опаской выглянула из узкого окошка. Среди приехавших стрельцов рассмотрела несколько черных ряс. Сомнений не оставалось — пришли за Федосией, которая в глазах у церковниках давно оплотом старой веры стала.
— Встречу никоновцев достойно, — промолвила боярыня, — пусть не думают, что испугалась. Захотят арестовать, пусть прямо с креслом и выносят!
Произнеся последние слова, она уселась в резное кресло, что словно трон, стояло на возвышении. В прежние, добрые дни, всегда в нем сидела, любимым рукоделием занималась да просителей принимала, которые к ней с поклоном приходили. Едва положила подушку под спину и устроилась поудобнее, как на пороге появился митрополит Иоаким с таким гордым видом, словно ему предстоит Суд Божий вершить. Того и гляди лопнет от собственной значимости.
Увидев гостя, Феодосия презрительно усмехнулся. На ее точенном и все еще красивом лице явственно читалось:
— Кто бы сомневался! Лично я — никогда. Только тебе, батюшка, и пристало грязную работу исполнять. Другой бы никто не решился, не захотел, чтобы его имя плохо вспоминалось… А этому что? Все едино!
Уж ей ли не знать сына царского кречетника Ваньку Савелова, который свою карьеру начал в качестве сытника и продолжил ее стряпчим Кормового дворца? Некоторое время подвизался на воинской службе, дошел до чина капитана, участвовал в составе армии боярина Василия Бутурлина в боевых действиях против Польши, которые велись на территории правобережной Окраины.
Родные ожидали — станет Ванюшка военным, дослужится до большого чина. А он вдруг выбрал религиозный путь, как потом любил повторять — озарение к нему пришло после кончины жены и четырех детей.
Словом, решил Савелов оставить мирскую жизнь и постричься в монахи под именем Иоакима в киевском Спасо-Преображенском Межигорском монастыре. Затем продолжил свой путь насельником, а вскоре «строителем» Валдайского Иверского монастыря. Господи ты Боже мой, всегда при встрече ей хотелось воскликнуть, это с каких пор грубый солдафон может гласу Божьему внимать, кои в душе света не имеет?
Но как бы там ни было, сатана в человеческом облике с радостью перевел его служить в Новоиерусалимский монастырь. С того момента и началась стремительная карьера Иоакима. Вскоре бывший келарь Новоспасского монастыря благодаря протекции чудовского архимандрита Павла был поставлен на кафедру митрополитов Сарских и Подонских, затем и вовсе сменил его в Кремле. Все это помогло ему стать близким к государю Алексею Михайловичу, чьи идеи реформирования церкви он яростно поддержал.
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 55
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке