Все близкие знали — Феодосия жутко боится темноты. Все началось в раннем детстве, когда на нее из темноты с криком накинулся юродивый. На всю жизнь этот страх остался. Порой у нее случались жуткие приступы паники и она справлялась с ними лишь тем, что приказывала везде зажечь свечи и светильники.
Поэтому подъезжая к терему, Евдокия всегда бросала взгляд на оконца. Если везде свет горит, значит, опять обуял сестрицу страх, и дабы с ним справиться, молится. Терем весь словно светился, значит, боится чего-то сестра и ей защита требуется. Так оно и оказалось… Слуги сразу предупредили — боярыня поклоны отбивает. Молитвы помогали ей со страхом справиться.
Княгиня тут же побежала сестре на выручку и с порога выпалила:
— Не могу видеть вечно пьяную рожу видеть супруга своего видеть. Всю боюсь, что согрешу и убью его. Ты же помнишь, как все хорошо начиналось! Семейная жизнь складывалась всем на зависть. Да видно сглазили злые люди. Как Петра Семеновича в царские кравчие пожаловали, все резко поменялось, будто в него бес вселился. Особенно, как пожаловали город Гороховец. Сильно возгордился. Повторяет постоянно: кого попало кравчим не назначат! Ох, горе-горькое... Решила у тебя немного побыть, а там, как получится...
Протараторила и замолчала, будто испугалась сказанному и мыслям своим греховным. Феодосия в ответ покачала головой, не поймешь, что этим сказать хотела — соглашалась или наоборот протестовала… Затем строго посмотрела в лицо вошедшей.
— Не лучшее место ты для укрытия выбрала. Над моей головой тучи собираются. Боюсь, я, Дуня, ох, как боюсь, причем не столько за себя, сколько за Ванятку переживаю. Что его ждет, коли меня не станет? Пустят его по миру злодеи. Все нажитое Морозовыми имущество себе заберут. Наташкин дядька вовсю руки тянет, все думает, как поболе оттяпать! Успокоюсь, лишь когда у сына семья появится. Уж тогда никто не осмелится к нему подступиться!
— Как я тебя понимаю, — ответила Евдокия, — сама голову всю сломала. Особенно за дочерей сердце болит, а коли им супруг такой, как князь Урусов достанется?
Но боярыня никак не отреагировала на ее речи и продолжила горько сетовать:
— Постоянно сны тревожные снятся. Давеча привиделось, вроде как стоит на пороге дома человек в черном и крестом грозит. В холодном поту проснулась и собственным криком захлебнулась. Всем нутром чувствую: скоро над моей головой гром грянет и заступится за меня будет некому. Только на Господа Бога надежда.
— Не страшись, родимая, — попыталась успокоить боярыню Евдокия и ласково приобняла страдалицу. — Я всегда рядом с тобой буду, до своего последнего вздоха!
Феодосия слабо усмехнулась.
— Милая ты моя, — промолвила она, — твердо знаю, ежели не уступлю, изничтожит меня государь, как есть изничтожит.
— Перестань, — строго ответила княгиня, — царь побоится тронуть. Чай не простого ты рода, корни наши знатные. Не позволят ему с тобой расправится. А уж коли ты о смерти заговорила, конец у нас у всех один будет — все на тот свет придем и перед Господом предстанем!
В ответ Феодосия вздохнула. Она давно поняла: истинные цели реформы от умов специально сокрыли. Боярыня ни минуты не сомневалась — не мог один Никон быть основным зачинщиком всех этих нововведений и зря его имя сегодня проклинают. Кто-то очень умный и хитрый стоял за всем этим. И это «кто-то» был вовсе не государь Алексей Михайлович, который, пусть и носил на голове шапку Мономаха, мелковат для всех этих преобразований был…
Евдокии очень хотелось поговорить на эту тему, да только Феодосии никак не отреагировала на ее речи и продолжила горько сетовать:
— Ох, грехи наши тяжкие! После того, как антихрист Никон к власти пришел и реформу непонятную затеял, ничего хорошего не жду. Надеялась, коли его сошлют, полегче станет, да где там! Все еще сильнее прежнего закрутилось. Сменивший его патриарх Иосаф не стал поперек царской воли идти, не нашел в себе сил объяснить государю неправоту свершившихся деяний. Непонятно даже, чем ему старая вера, коей столько столетий придерживались, не угодила. Думается, что не одно двоеперстие тому причина. Скорее всего правда в ином кроется. Только в чем, никто не ведает, даже протопоп Аввакум ответить не может...
Сестры надолго замолчали, обнявшись. Тепло, что передавали друг другу, согревало души и делало их счастливыми. Только в объятиях друг друга они чувствовали себя защищенными.
Публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 54
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке