Глава 37
– Выпустите меня отсюда! – кричит мужчина, которого врач «Скорой» и наш санитар везут на каталке через вестибюль. Подхожу и интересуюсь у коллеги, что с пациентом.
– Открытый перелом большой берцовой кости, – слышу в ответ.
– Я не разрешал меня сюда привозить! – продолжает буянить больной.
– Как вас зовут? – обращаюсь к нему, коротко представившись. Он в ответ лишь бросает на меня полный ненависти взгляд.
– Малышев. Алексей Алексеевич, – сообщает врач «неотложки».
– Как вы себя чувствуете? – снова пытаюсь поговорить с больным.
– Не хочу быть в этом аду, понятно? – рычит он.
– Его привезли из Калинкинской больницы, – поясняет коллега из «Скорой». – Там сломался единственный рентген-аппарат.
Молча киваю. Значит, всё-таки я приняла правильное решение, что не согласилась стать тамошним главврачом.
– Вас привезли сюда, потому что в том учреждении не могут оказать медицинские услуги надлежащего качества, – говорю так официально, чтобы гражданин понял наконец: он здесь оказался по вполне рациональной причине, а не из-за чьего-то эмоционального всплеска.
– Я рабочий человек! Я налоги плачу и желаю, чтобы меня лечили нормально! А вы, медики, таскаете меня, как больную собаку, туда-сюда, – продолжает ворчать Малышев. Пока его везём по коридору, он обращает внимание на стайку студентов, которые сгрудились у двери палаты и с интересом наблюдают за происходящим.
– Эй, чего уставились?! Здесь вам не телешоу! – рявкает на них пациент, и испуганные ребята скрываются за дверью. – Поколение поклонению тиктока, блин!
– Ему в Калинкинской, прежде чем сюда отправить, ввели антибиотик, – сообщает Сауле, успевшая познакомиться с карточкой.
– За что мне это наказание? – возмущается Малышев.
– Вам повезло, что вы попали к нам, – говорит ему ординатор Креспо, присоединившийся к бригаде. – У нас лучшее медицинское обслуживание в Санкт-Петербурге.
Мы перевозим Малышева в палату, начинаем осмотр. Но прежде чем приступить, я быстро возвращаюсь назад и забираю с собой студентов. Пусть вместо того, чтобы пугаться каждого, кто решит на них покричать, будут учиться. Когда ребята встают рядом, поясняю:
– Запомните, при открытых переломах возможен остеомиелит. Коллега Шварц, поясните, что это?
– Воспалительное поражение костного мозга гнойного характера, переходящее на зону кости и надкостницы, – бодро отвечает Надя, заслуживая мою одобрительную улыбку.
– Поэтому мы выписываем антибиотик, – и я называю препарат.
– Сосуды склерозированы, – замечает Рафаэль, проводя осмотр.
– Запрещённые вещества употребляли? – спрашиваю Малышева.
– Много лет назад, – машет он рукой. – Это не значит, что меня должны резать в больнице.
– Вы совершенно правы. Поэтому мы воспользуемся венным катетером, – поясняю ему. – Надя?
– Да, – отвечает Шварц с готовностью.
– Подождите, подождите! – морщится Малышев, глядя на студентку. – Сколько ей лет? Она вообще совершеннолетняя? Ей на вид пятнадцать!
– Нет, ей почти шестнадцать, – отвечаю с сарказмом. Потом прошу одного из студентов позвонить в ортопедию и сообщить, что пациент доктора Печерской должен быть на операционном столе не позднее чем через три часа.
Дальше прошу Надю установить центральный катетер. Когда она начинает, пациент принимается сначала скулить, постепенно повышая громкость голоса, а после уже орёт:
– Хватит! Хватит!
Я вижу, что Шварц действует нерешительно. Мне даже становится жаль Малышева, – студентка явно не готова к этой процедуре. Но как ещё она сможет научиться?
– Кровь не идёт, – растерянно признаётся Надя.
Малышев стонет, добавляя в голос полнейшее разочарование.
– Так, ты вводишь иглу слишком низко, – говорю студентке. – Попадёшь в подключичную артерию.
– Я знаю, Эллина Родионовна, – немного нервно произносит Шварц.
– Боже! Садисты! – возмущается Малышев сквозь стон.
– Давай лучше я.
– Нет, я сама, – упрямится Надя.
– Следишь за ориентирами? – спрашивает её Рафаэль.
– Да.
– Что тут происходит? – на шум заглядывает Туманова.
– Человека убивают душегубы в белых халатах! – говорит ей Малышев.
Но Лидия Борисовна видит, что я рядом, а значит ситуация под моим контролем. Она кивает и уходит.
– Дай лучше всё-таки я сама, – отодвигаю Надю. – Надо целиться выше и вводить вдоль указательного пальца, – поясняю ей свои действия. – Понятно?
– Я так и делала, – пытается оправдаться студентка.
– Да ядрёна ж кочерыжка! – продолжает стонать Малышев. Мысленно благодарю его за то, что не переходит на куда более крепкие выражения.
– Вводим дальше, – продолжаю работу. – Пошла кровь. Проволочный проводник.
– Мне больше нравится метод ярёмной вены, – говорит Надя. Судя по всему, старается прикрыть знаниями свою практическую неудачу.
– Надо знать оба метода, – говорю ей. – Катетер введён.
– Слава Богу! – облегчённо произносит пациент. – Хоть кто-то умеет работать.
Выхожу из палаты, пусть теперь Малышевым испанец занимается. У него всяко побольше опыта, чем у Нади. Но девушка мне симпатична. Есть у неё хорошая теоретическая база, а главное – горят глаза к профессии. Из таких людей, как правило, получаются очень хорошие специалисты. В отличие от тех, у кого глаза, напротив, тусклые. Ничего им не интересно, всё по барабану.
Беру следующего пациента.
– Женщина, 73 года, хроническая эмфизема, – сообщает фельдшер «Скорой». – Сказала, что не может дышать. Ребёнок позвонил 112.
Вижу, как рядом с каталкой шагает девочка лет двенадцати.
– Женщина, как вас зовут? – спрашиваю больную.
– Эмма Валентиновна, – вместо неё отвечает девочка.
– Она не дышит, – снимая стетоскоп, сообщает доктор Володарский.
Перекладываем пациентку с каталки.
– Давайте ей чистый кислород, – делаю назначение.
– Бабушке лучше? – интересуется девочка. По-хорошему, её надо бы оставить в коридоре. Но не хочу, чтобы ребёнок сидел там в одиночестве. Пусть лучше побудет здесь, но в сторонке.
– Мы стараемся ей помочь, – говорю ей.
– Капельница готова? – спрашивает Борис.
– Она не любит больницы, – замечает внучка.
– Давление 86 на 52, – сообщает медсестра.
– Гипоксия. Лёгкие не работают, – говорит Володарский. – Нужна интубация.
Соглашаюсь с этим, подхожу к девочке:
– Как тебя зовут?
– Арина.
– Где твои родители?
– Мама сейчас на работе, – слышу в ответ. – А папы у меня нет. Они никогда не были женаты.
– Ясно, – вздыхаю коротко. – Уведите девочку и узнайте телефон матери, – прошу медсестру. Она уводит ребёнка.
Нам удаётся стабилизировать состояние старушки, но вся беда в том, что вскоре выясняется: у неё не просто эмфизема, а буллёзная, которая вызвала серьёзные осложнения в виде дыхательной недостаточности и пневмонии. По сути, это смертный приговор, и мы бессильные что-либо сделать. Будь женщина моложе, можно было бы подумать о пересадке лёгких. Но в её возрасте, да ещё с сопутствующими заболеваниями…
Когда выхожу из палаты, девочка подходит ко мне и просит:
– Можно мне побыть с бабулей? Она легче засыпает, когда я рядом.
Я недолго думаю и соглашаюсь. Эмма Валентиновна едва ли доживёт до завтрашнего утра. Мать девочки ещё не нашлась, поскольку не отвечает на телефонные звонки. Поэтому Арине придётся провести здесь некоторое время, пока её не заберут. Хочется надеяться, что это случится до вечера, поскольку ребёнку оставаться в палате нельзя. У нас ведь тут не гостиница, в конце концов.
Иду к следующему пациенту. На койке передо мной сидит молодой мужчина примерно моего возраста. Симпатичный, с атлетичной фигурой, которую подчёркивают тонкий шерстяной свитер и джинсы. У него аккуратная причёска, гладко выбритое лицо, умные глаза. Рядом стоит девушка лет 25-ти с вьющимися волосами средней длины, грустным красивым лицом.
– Эдуард Исаев, 28 лет, впал в состояние экспрессивной афазии, – бодро докладывает ординатор Креспо, глядя на меня с радостным видом. Насколько могу догадаться, – опять пытается произвести впечатление, озвучивая сложные термины.
– Поясните, коллега, – прошу его.
– Это расстройство, также известное как афазия Брока. Частичная потеря способности произносить слова, – быстро отвечает Рафаэль.
– Он замолчал посреди предложения, – продолжает девушка. – Это ужасно!
– Теперь я могу говорить, – замечает Эдуард.
– Неврологическое обследование прошли? – спрашиваю его, но снова отвечает девушка:
– Нет, но мой муж успешно прошёл тест.
Что ж, придётся самой.
– Так. Закройте глаза и не давайте мне их открыть, – приступаю к осмотру.
– Плохи дела? – я ещё сделать ничего не успеваю, как спрашивает пациент.
– Я попросила развода… – начинает было его жена, но муж прерывает тут же гневно:
– Ты не просила!
– …а он притворился немым, – кажется, они продолжают спор, который внезапно у них оборвался.
Эдуард раскрывает рот, но не может сказать ни слова. Удручённо смыкает губы.
– Ну вот! Он опять так делает! – показывает на него жена рукой. – Очевидно, он избрал такую тактику: не хочет меня отпускать. В любом случае, ему нужна помощь.
После осмотра иду в регистратуру и прошу Достоевского позвонить в психиатрию. Для Эдуарда нужна консультация. Конечно, Креспо довольно быстро поставил диагноз. Но сделал это, не имея на руках ни одного анализа, а значит есть вероятность, что Эдуард, каким-то образом узнав про экспрессивную афазию, может использовать её симптомы для решения своих семейных проблем.
Собираюсь отправиться дальше, но ко мне вдруг подходит… сам Исаев.
– Простите, доктор…
– Вы снова заговорили, – улыбаюсь.
– Да, с переменным успехом, – он не поддерживает мою шутку, оставаясь серьёзным. – Вы что-нибудь выяснили про меня?
– Пока нет. Но вас скоро осмотрит специалист. Возвращайтесь в палату, ждите.
– Виноват стресс? – спрашивает Эдуард с надеждой. Я давно заметила: люди склонны списывать симптомы своих заболеваний на какую-нибудь ерунду, вроде ухудшения погоды или влияние вспышек на солнце, чтобы успокоить психику. И это, в общем, правильно. Гораздо лучше, недели когда человек, чихнув, сразу предполагает у себя рак лёгких.
– Простите, но рано делать выводы, – отвечаю ему. – Давайте сдадим анализы, и там видно будет.
Исаев печально вздыхает и уходит. Глядя ему в след, думаю о том, что никогда не хочу узнать, что такое развод. Потом одёргиваю себя: «Ну вот, Элли! Молодец! Ещё замужем ни разу не побывала, а уже о разводе думаешь. Что за глупости?» Мои размышления прерывает вой сирены. В вестибюль быстро ввозят кого-то. Спешу к ним.
– Что здесь? – спрашиваю, глядя на мужчину, чьё лицо залито алым.
– Жертва автомобильной гонки. Ещё двое на подходе, – сообщает фельдшер «Скорой». – Машина перевернулась три раза!
– Нет, как минимум четыре, – слабо произносит пострадавший. Это молодой парень лет двадцати. Голова прочно зафиксирована. Но, судя по голосу, он гордится тем, что с ним случилось. Странные всё-таки некоторые мужчины. Чему радоваться? Количеству переворотов, когда огромный кусок металла крутится в воздухе, разбрасывая осколки, некоторые из которых могут смертельно поразить прохожих?
Передаю первого пострадавшего на попечение Бориса Володарского, сама встречаю следующего.
– Женя Тимофеева, 18 лет. Ремень безопасности не выдержал. Состояние тяжёлое. Кровь в дыхательных путях.
На каталке симпатичная девушка.
– Ты меня слышишь?
Она не отвечает, лишь закатывает глаза и теряет сознание.
– Вызывайте нейрохирурга. Наверняка кровоизлияние в мозг, – говорю Даниле Береговому, передавая ему юную пациентку.
Вскоре привозят третьего участника автоаварии.
– Главные показатели в норме, – слышу от коллеги из «Скорой». – Без сознания. Травма груди с закрытым переломом плечевой кости.
На каталке, в отличие от двух первых пострадавших, мужчина лет 45-ти.
– Человечество неудержимо на пути к прогрессу и скорости, – произносит он с философским видом.
– Томограмма шейных позвонков, рентген груди и таза, – делаю назначения. – Если томограф свободен, везите туда в первую очередь.
– Я виноват. Они ещё молодые, им можно быть глупыми, – рассуждает мужчина дальше.
– Такая глупость, как гонки на машинах по городу средь бела дня никому не позволительна, – строго отвечаю ему. Понимаю, впрочем, что бесполезно такому что-то объяснять. Как говорится, до седых волос дожил, а ума не нажил. Пусть полиция разбирается, конечно, кто там устраивал эти бешеные покатушки.
Иду посмотреть, что там с первым раненым.
– Это было, как перегрузка не тренажёре, – рассказывает он, по наивности думая, что медработникам ну очень интересно узнать, как он себя ощущал, гоняя по Питеру.
– Дыхание чистое, – замечает Володарский.
– А где Женя? – интересуется раненый.
– Наконец спросил, – ворчит Борис. – В соседней палате. Её осматривают. Лежите смирно.
Следующая девушка.
– Похоже, у неё перелом черепа со смещением, – произносит Данила.
– Кислород 90%, – говорит медсестра.
В следующую секунду кислородная маска, надетая на лицо пострадавшей, внезапно становится красной. Медсестра хватает отсос, убирает кровь, чтобы девушка не захлебнулась. Попутно смотрит на прибор и сообщает, что уровень кислорода продолжает катастрофически быстро падать.
– Так, по моей команде трубку в лёгкие и подключичную артерию, – распоряжается Береговой.
Помогаю ему интубировать раненую.
– Пульс упал до 65.
Данила не тот доктор, который позволит больному так просто уйти в небытие. С моей помощью ему удаётся стабилизировать состояние Жени. Потом коллега показывает, что всё в порядке, могу уходить. Иду проверить, как там Надя. Она должна была заниматься Алексеем Малышевым. Поскольку в отделении запарка из-за пострадавших в аварии, он уже успел пошуметь: требовал к себе внимания медперсонала и обещал «всех на уши поставить». Можно подумать, мы не стоим на них каждый день с утра до вечера, а порой и дольше.
Вижу, что Шварц делает всё правильно, и потому поскорее ухожу, чтобы её не смущать. Ко мне в коридоре опять подходит Эдуард:
– Доктор, ну как?
Опять возвращаю этого непоседу в палату, смотрю в карточку.
– У вас отличная томограмма, – отвечаю ему. – Всё в порядке.
– Что же мне делать?
– Я договорилась с нашим психиатром, он вас проконсультирует.
– Я не чокнутый!
– Нет, у вас просто обычный стресс.
– Дайте мне какое-нибудь лекарство, только не отправляйте к мозгоправу, – умоляющим голосом произносит мужчина. – Не хватало ещё, чтобы жене сказали, что я ненормальный.
Пока я думаю, он продолжает:
– Я знаю, вы считаете меня слабаком. Мол, мужик испугался развода, вот и делает всем мозги. Но я не такой! Дайте мне что-нибудь, чтобы пережить ночь, а утром я сам уйду.
Смотрю на него устало. В самом деле, зачем я буду настолько глубоко погружаться в его проблемы? Хочет он выспаться, так это же хорошо. Подзываю медсестру и даю назначение препарата – это хорошее снотворное.
– Большое спасибо, – говорит Исаев.
– Лишь бы помогло, – отвечаю и ухожу.
По пути в кабинет захожу в палату, где в сумраке девочка Арина спит, свернувшись калачиком на пустой койке. Рядом её бабушка, Эмма Валентиновна. Подхожу к пациентке, проверяю пульс… его нет. Понимаю: она скончалась, и её несчастная внучка осталась совсем одна. Иду в регистратуру и требую у администратора пошевелиться, чтобы найти мать ребёнка. Дина Хворова бледнеет, поскольку не привыкла к тому, что я бываю очень строгой, и бросается выяснять.
Иду к себе. Телефон вибрирует в кармане. Достаю его и машинально отвечаю:
– Да, я слушаю.
– Здравствуй, любимая! Боже, как же я рад снова услышать твой голос! – звучит в трубке.
По спине бежит неприятный озноб. Это не Игорь. Это Никита Гранин.