Глава 36
– Маша, что значит «кажется»? Что произошло с тобой в Норвегии? – спрашиваю подругу уже вся на иголках.
– Ларс Корвальд, адвокат моей тёти Анны, когда я приехала, после похорон мне прочитал её завещание, – отвечает Званцева. – Там сказано, что мне, как её единственной наследнице, достаётся все движимое и недвижимое имущество тёти. Дом с участком, машина и даже небольшой катер. Плюс сбережения, – Маша поднимает на меня взгляд, смотрит и улыбается вдруг. – Почти полтора миллиона евро.
– Ничего себе, – произношу восхищённо. – Ай да тётушка Анна! Да она же сделала тебя миллионершей! Поздравляю! – искренне радуюсь за подругу. – Стой, это же на наши деньги…
– Да, я тоже уже посмотрела – больше 150 миллионов рублей, – говорит Маша, но от радости не сверкает, как бриллиант. Вижу по глазам, – что-то её угнетает.
– Что с тобой? В завещании тётушки Анны есть какой-то подвох? Ты должна будешь выйти замуж за норвежца или выполнить какое-то условие? Ну, я не знаю. Получить норвежское гражданство и лишь после этого…
– Нет никаких условий, – вздыхает Маша. – Всё просто: я уже стала владелицей всего, что мне завещала тётя Аня. Вот теперь сижу и думаю: может, мне стоит перебраться в Норвегию насовсем? Рожу там ребёнка, он станет гражданином этой страны. Ну и вообще…
– А как же Данила? – задаю подруге резонный вопрос.
– Если захочет, то поедет со мной, – говорит Маша.
– А если нет?
– Ну что ты меня такими вопросами мучаешь? – внезапно обозляется подруга. – Откуда я знаю?!
– Ты на меня не кричи, сбавь тон, – строго требую от неё, и вижу, как вспышка гнева Маши резко гаснет. Понимаю, откуда она взялась – я угодила в больное место.
– Прости.
– Ты меня, кажется, затем сюда и позвала, чтобы всё обсудить, а не поставить перед фактом, что ты решила стать иностранной подданной и эмигрировать, ведь так? – спрашиваю Званцеву всё тем же строгим голосом. Не люблю, когда на меня голос повышают. Даже близкие.
– Так.
– В таком случае давай обсуждать.
Нам приносят заказ, и некоторое время молчим. Хотя настроение уже не такое весёлое, даже аппетит куда-то пропал. Сидим, по больше части вилками ковыряемся в тарелках, да отпиваем вино, которое теперь уже не кажется бодрящим и приятным, а кислым и невкусным. «Ну, Машка, всю обедню испортила!» – ворчу про себя.
– Ты Даниле уже говорила о наследстве и прочем? – спрашиваю подругу.
– Да, про наследство знает.
– Ну и как воспринял?
– Сдержанно. Сказал, мол, ты богатая теперь, можешь запросто найти себе кого-нибудь побогаче. Деньги к деньгами, как говорится, – отвечает Маша.
– А ты что?
– Сказала ему пару ласковых.
– Что же ты так сразу-то? – усмехаюсь.
– А чего он глупости болтает? Мы же с ним давно вместе, через многое прошли, – бухтит Маша. – И тут вдруг такие заявления с прозрачными намёками. Можно подумать, я вообще сознаю, что у меня столько денег. Ну, есть они где-то в банке, мне что теперь? Иномарку себе новенькую купить или квартиру в центре Питера? Или Осло, уже теперь и не знаю.
– Знаешь, я тебе советов давать не буду. Это глупое занятие. Так скажу: жить надо там, где тебе уютно и хорошо. Где ты можешь себя реализовать как человек и профессионал. Вот скажи, если ты переедешь, то сможешь стать врачом?
– Ты что! – машет подруга рукой. – Чтобы получить их диплом, мне придётся практически заново всё учить. Да сдавать потом на норвежском, а я из него с десяток слов и знаю. Нет, всё заново начинать не хочу.
– Ну, тогда представь: ты переехала. Чем будешь заниматься? Понятно, что тех денег на всю жизнь хватит, чтобы ваньку валять. Но ведь ты так не сможешь, мы же обе с тобой натуры деятельные. Два Карлсона, у нас сзади моторчики, – шучу, чтобы разбавить диалог.
– Астрид Линдгрен, сочинившая «Карлсона, который живёт на крыше», шведкой была, – уточняет Маша.
– Ну всё равно, Скандинавия же, – улыбаюсь ей. – Ты на вопрос отвечай.
– Да чем-чем… Ну, рожу, буду маленьким заниматься.
– Ну это пока он в школу не пойдёт, а потом?
Мой вопрос ставит Званцеву в тупик. Не знает она, что ответить. То ли не думала, то ли отнеслась к этой теме несерьёзно. Могу понять: когда узнаёшь, насколько вдруг стала богатой, наверное разные мысли в голову лезут. Нечто вроде «то куплю, это куплю, по миру буду кататься». Но по себе знаю: и деньги на покупки тратить, и путешествовать – замечательно. Только без участия в жизни общества становится тоскливо. Может, к Маше это отношения не имеет?
– Мне кажется, что если вы с Данилой поженитесь, то есть всего две вещи, которые по-настоящему, разумеется кроме любви, скрепляют брак, – это дети и работа. Когда всё это есть и приносит радость, то и называется счастьем.
– Откуда ты всё это знаешь? – прищуривается Маша.
– На примере своих родителей, – отвечаю.
Званцева вздыхает.
– У меня голова уже пухнет от рассуждений. Давай просто поужинаем, а? Оставлю мысли на потом.
– Ладно. Только не забудь мне рассказать, что решила, – улыбаюсь подруге.
– Куда же я без тебя? – риторически замечает она.
– В Норвегию, например, на ПМЖ, – подмигиваю иронично.
– Ой, да ну тебя!
Мы расстаёмся через часа полтора примерно, и к теме наследства больше не возвращаемся. Зато я рассказываю о том, что Игорь Золотов сделал мне предложение, мы собираемся пожениться после того, как он вернётся из дальнего похода. А ещё он стал капитаном первого ранга, что соответствует воинскому званию полковник в других родах войск. И что его наградили звездой Героя России. В общем, чуточку хвастаюсь.
Да мы обе, если признаться, похвастались друг перед другом. У одной богатое наследство, у другой героический жених, да и обе замуж собираемся. Разве что Маша беременна, а я пока нет. Хотя кто знает, как сложится наша с Игорем семейная жизнь? Он ведь наверняка захочет от меня малыша. Отказывать ему, само собой, не стану. Потому что Олюшка последнее время всё чаще просит братика или сестричку. И мне кажется, что если я в обозримом будущем исполню её просьбу, то разница между моими детьми будет оптимальной, чтобы старшая помогала младшему.
***
Утром следующего дня начинается, как заведено, с планёрки и обхода, но потом сразу же звонки. Проректор вуза, откуда к нам прибыл на практику студент Красков, сообщает о том, что обучающийся отчислен. Всё официально, не на словах. Выпущен приказ, новость об этом можно найти на сайте учебного заведения.
«Ну, отчислен и ладно, зачем мне знать подробности?» – думаю и говорю проректору, что зайду на сайт позже, как время появится. Он почему-то настаивает. Мол, убедитесь, уважаемая Эллина Родионовна, как быстро мы принимаем меры в отношении плохих студентов. Вот вы вчера только позвонили и пожаловались, а мы уже всё сделали. Красков больше у нас не учится, и дальше следует тирада по поводу «отделения зёрен от плевел».
Усмехаюсь, – хорошо собеседник мой не видит, – очень модно стало сегодня среди чиновников цитировать Библию. Прямо все разом такие набожные стали! То в большой теннис кинулись играть, то дзюдо пробовали освоить, а теперь только что не осеняют себя крестным знамением перед тем, как бумажки подписывать и не говорят в конце речей «Ну, с Богом!»
– Ладно, хорошо, – сдаюсь, иначе эта рыба-прилипала не отстанет. – Прямо сейчас зайду на сайт, вот буквально при вас, и подсмотрю.
Кликаю «мышкой», набираю адрес в браузере. Открывается портал вуза, нахожу нужную страницу. Но первой там новость про недавний субботник. О студенте Краскове ни слова.
– Извините, но тут ничего нет, – отвечаю собеседнику.
– Как это нет? А вы правильно адрес набрали?
– Я уже смотрю ваш портал. В разделе «новости» того, о чём вы сказали, нет.
– Как это нет! – произносит изумлённо проректор. – Она передо мной открыта на мониторе.
– Вы обновите страницу.
Он делает, потом удивляется ещё сильнее:
– Погодите-ка. Ничего не понимаю. Куда же она делась? Эллина Родионовна, я вас прошу. Подождите минутку. Сейчас во всём разберусь.
Проректор кладёт трубку, перезванивает через несколько минут и говорит прибитым голосом:
– Простите, доктор Печерская, тут недоразумение вышло.
– Новость удалили случайно?
– Нет… дело в том, что… – он прочищает горло. Куда пропала его решительность в осуждении нерадивого студента? – В общем, нам пришлось отозвать приказ и восстановить Краскова. То есть даже сделать вид, что никакого приказа и не было.
– Не поняла? Как это?
– Вы понимаете, – мнётся дальше чиновник, – дело в том, что господин Илья Красков…
«Ого! Уже господином стал!» – удивляюсь мысленно.
– …Мне позвонил ректор, он был очень возмущён, что я принял такое решение без его ведома…
– А разве не вы заведуете этим направлением работы?
– Да, я, и в моей власти отчислять студентов за неуспеваемость и нарушение правил поведения, но…
– Пожалуйста, можно побыстрее? Меня пациенты ждут, – тороплю его.
– …Не в этом случае.
– Не в каком? Студент вместо того, чтобы заниматься пациентом, уселся напротив и стал есть его продукты, устроив себе пикник прямо в палате, что категорически недопустимо. Человек из-за него пережил разрыв аневризмы аорты и почти умер. Спасибо нашим хирургам, смогли вытащить с того света. Разве этот проступок, а точнее целый их набор, не повод для отчисления? – возмущаюсь в трубку.
– Всё так, но…
– Да в чём дело, ёлки-палки?! – вырывается у меня гневно.
– Мне позвонил ректор и сказал, что этого студента абсолютно нельзя трогать! – говорит проректор почему-то сделав тише голос.
– На каком это основании, интересно?
– Он же Красков! Понимаете? Крас-ков!
– А я Печерская. Пе-чер-ская. И что?
– Да он же сын самой Марии Викторовны Красковой! – выдаёт проректор таким голосом, будто сообщает мне страшную тайну.
Вот же блин горелый! То-то мне его фамилия показалась знакомой! Но не обратила внимание. Вполне себе распространённая, да и мне, если честно, наплевать, кто кому кем приходится. Честь белого халата превыше всего.
– И что? Теперь господин Красков, как вы его назвали, будет дальше гробить пациентов? – спрашиваю проректора в лоб.
– Простите, Эллина Родионовна, – пришибленным голосом говорит проректор. – Но это решение ректора. Я так понял, ему позвонила сама Клизм… то есть Мария Викторовна и сказала, чтобы исправили «эту дурость».
– Что, вот прямо так и сказала?
– Ну, она выразилась в матерном эквиваленте, – признаётся проректор. – А ещё я слышал, что она интересовалась, с какого… кхм! рожна её сына хотят отчислить, и наш руководитель сообщил об инциденте в вашем отделении.
– Хорошо. Я вас поняла. Что ж, удачи в обучении господина Краскова, – и кладу трубку.
Вот же зараза! Ну почему я последнее время то на одну подводную мину натыкаюсь, то на другую! То мумия эта злосчастная в подвале, то Вежновец хочет отделение закрыть, теперь ещё эта проблема. Кладу трубку, поправляю волосы, собираюсь выйти… Опять звонок.
– Эллина Родионовна, к вам посетитель, – сообщает мне запыхавшимся голосом Достоевский. – Сама Клизма пожаловала! Идёт к вам вместе с каким-то парнем!
Успеваю только трубку положить, мысленно благодаря Фёдора Ивановича за предупреждение, как дверь открывается. На пороге Клизма с перекошенным от ярости лицом. За ней её сын-балбес с ухмыляющейся физиономией. Юноша явно рассчитывает, что увидит сейчас побиение нерадивой завотделением. Он буквально предвкушает, как его грозная маменька разберёт меня на запчасти и скажет, что так и было. Финалом же станет моё позорное увольнение. Ну, или понижение в должности до санитарки.
– Здравствуйте, Эллина Родионовна! – сурово говорит мне Мария Викторовна.
Здороваюсь в ответ. Клизма заходит, садится без приглашения, её сынок рядом. Вид наглый, нога на ногу, весь из себя такой «на пафосе», как теперь говорят, презирая правила русского языка.
– Разрешите поинтересоваться: на каком основании вы позвонили в вуз, где учится мой сын Климент Красков, и накляузничали на него, потребовав отчислить? Кто вам дал такое право? – начинает наступление Клизма.
Про себя думаю, что она ведёт себя, как мамаша великовозрастного детины, который набедокурил в школе, и родительница пришла в кабинет директора права качать. Только ошиблись вы, госпожа Краскова. У нас тут хотя и проходят практику студенты из медвузов, но речь не о двойках и прочих оценках, а о жизни и здоровье людей. Ответственность огромная. Мне что, всё это ей объяснять? Кажется, на такой должности понимать бы должна.
Рассказываю, что натворил Климент. Клизма слушает, и её брови поднимаются всё выше, выше… Когда заканчиваю, она ошарашенно глядит на сына:
– Ты… правда всё это сделал?! – спрашивает его с тихой яростью.
– Мам, ты чего? – пугается вдруг детина. – Ну я же просто… Есть захотел, на обед не успел.
– Ты о чём говоришь?! – переходит на крик. – Как ты посмел обжирать пациента? Да ещё довёл его до клинической смерти! – Клизма вскакивает и замахивается на сына. Тот испуганно прикрывает голову руками, съёживается. Но Мария Викторовна замирает с поднятой рукой. Понимает: не то место, чтобы лупить отпрыска. – А ну, пошёл отсюда! Жди меня в коридоре!
Климента как ветром сдувает. Клизма мгновенно успокаивается. Поправляет строгий деловой костюм.
– Эллина Родионовна, я вас услышала. Спасибо за сигнал. Я проведу с сыном воспитательную работу. Уверена, такого больше не повторится. Но если вдруг он натворит что-то вроде, то попрошу звонить мне, а не руководству его вуза.
Клизма смотрит на меня очень пристально, сверху вниз, поскольку стоит напротив, а я сижу за рабочим столом. Меня жутко подмывает отвергнуть её предложение. Я понимаю, что Климент – плоть от плоти своей матушки, а для многих чиновников большого ранга (слава Богу, есть исключения) смерть одного человека – трагедия, но гибель тысяч – статистика. Причём страдать они станут не из-за количества умерших, а из-за того, что лишились выгодного места с гарантией крупных взяток.
Мне очень хочется верить, – я не ловила Марию Викторовну за руку и не слышала о том, как она берёт взятки или откаты, – в справедливость её слов. А ещё я гуманистка по характеру, и даже когда звонила в ректорат, думала о том, чтобы простить Климента на первый раз. Обида за пациента пересилила. Но теперь, когда Левченко выжил…
Есть ведь и ещё аргумент. Мне нужно сохранить отделение. Поэтому говорю:
– Хорошо, Мария Викторовна. Просветите, пожалуйста, своего сына насчёт того, как уважительно нужно относиться к пациентам. И беречь их здоровье.
– Я вас услышала, – повторяет Клизма, вежливо прощается и уходит.
Сижу и думаю: неужели вот так просто закончился этот эпизод в моей жизни? Даже мстить никто не станет? Понятно, напрямую Мария Викторовна не может этого сделать, но что ей стоит позвонить Вежновцу и так сильно на него надавить, что он побежит сначала портки менять, а потом меня увольнять, сочиняя на ходу пункты приказа? Ох, не верится. Клизма не тот человек, который прощает подобные вещи. Проще говоря – унижение, которое она испытала здесь.
На всякий случай звоню начальнику службы безопасности и прошу перекинуть мне на почту видеозапись с визита Клизмы в мой кабинет. Чует моё сердце: этим всё не закончится.