Глава 35
Маша рассказывает, что сегодня утром она вернулась в Питер из Норвегии. Предала тело любимой тётушки земле, но остались нерешёнными некоторые очень важные вопросы. Подруга предлагает мне встретиться в ресторане и обсудить, поскольку даже Даниле не может во всём признаться. Я, заинтригованная до невозможности, сразу же соглашаюсь.
Но сначала рабочий день, который ещё не закончился. Иду проведать шестнадцатилетнюю Элю, у которой были обнаружены шумы в лёгких. Замечаю, что девушка больше не ведёт себя, как ощетинившийся колючками агрессивный ёжик. Лежит спокойно, правда глаза стали печальными. Догадывается, видимо, что просто так её бы тут задерживать не стали.
– Привет, – говорю Эле. – Ну, как ты себя чувствуешь? Стало получше?
– Да. Наконец-то могу вздохнуть поглубже, – признаётся она.
– Хорошо, – улыбаюсь, беру карточку и проверяю записи.
– Меня осмотрел кардиолог, – рассказывает пациентка. – А зачем? У меня неполадки с лёгкими, а не с сердцем.
– Понимаешь, сердце и лёгкие взаимосвязаны. Поэтому тебя должен был осмотреть и кардиолог, – отвечаю ей как можно более доступным языком. Скоро придёт другой доктор, продолжит твоё лечение.
– Так что с моим сердцем? – настаивает девушка. – В порядке? Мои родители ведут себя как-то странно.
– Все родители немного странные, – замечаю на это и вижу, что Эля смотрит на меня с тревогой, немного исподлобья. – Они хотят, чтобы ты скорее поправилась. Пойду отыщу свою коллегу, обсудим с ней план твоего лечения.
Эля поджимает губы и коротко кивает. У меня стойкое ощущение, что она не поверила ни единому слову. Иду в регистратуру, нахожу доктора Осухову. Она предлагает пройти в палату к Эле и там поговорить при ней, но так, чтобы не задеть чувства юной пациентки. Пусть видит, что врачи её не бросили, они продолжают её лечение. Соглашаюсь с этим. Вскоре Наталья Григорьевна уже слушает девушку и говорит:
– Вот видите, Эллина Родионовна? Лекарство действует, больной стало значительно лучше.
В палату стремительно входит одна из студенток и радостно заявляет:
– Здравствуйте! Я слышала, тут больная с лёгочной гипертензией, кардиолог просил меня послушать шумы.
Она замирает, натыкаясь на два суровых взгляда. Да что ж такое! Только убедили несчастную Элю, что с ней всё в порядке, как ворвалась эта пигалица в коротеньком белом халате, выгодно подчёркивающем её длинные ноги, и всё испортила!
– Что?! – ошеломлённо спрашивает её Эля. – Это что, про меня?! – она поворачивается и гневно смотрит то на меня, то на Осухову. – Вы что, мне обе врали? Что у меня с сердцем?
Я пристально гляжу студентке в глаза и говорю напряжённым голосом:
– Вы ошиблись. Это не тот случай. Идёмте.
– Нет, пусть она останется и скажет, что со мной! – требует Эля, но мы с Осуховой выводим студентку под белы рученьки.
– Я ещё не видела гипертензию, – замечает она, когда оказываемся за дверью.
– Это не гипертензия, а шестнадцатилетняя девочка, которой скоро скажут, что она умрёт мучительной смертью, – шипит на студентку Осухова, и в этом я с ней полностью согласна. Нельзя быть такой бестактной! – А ну, юная особа, просвети, что такое лёгочная гипертензия?
– Это когда давление в лёгочных артериях становится слишком высоким из-за проблем с сердцем или лёгкими. Это может вызвать проблемы с правыми отделами сердца. Сейчас разработаны эффективные фармакологические методы контроля заболевания. Главное – вовремя назначить лечение, потому что при декомпенсации препараты не эффективны, – тараторит студентка. Заметно, что у неё не весь ум в красивые ножки и симпатичную мордашку вышел. Возможно, при таком подходе к образованию из неё будет толк.
Произнеся всё это, студентка замолкает. Вдруг её лицо меняется на вопросительно-удивлённое:
– Ой… А ей что, разве не сказали?
– Есть обстоятельства, о которых ты не знаешь, – говорит ей Осухова строгим тоном.
– Слышала про главный постулат врача? Не навреди! Это касается не только выбора методов лечения, но и аккуратности в подходе к тому, как сообщать человеку, насколько серьёзно он болен, – добавляю я.
– Простите, я не знала… – виновато опускает голову студентка.
– Теперь брысь отсюда, – рычит на неё Осухова.
Девушку словно ветром сдувает.
– Зря вы с ней так сурово, – говорю коллеге.
– Ты ещё не видела, как нас в своё время гоняли. Был на кафедре общей анатомии доцент Беребицкий, Самуил Гершелевич. Так вот он не стеснялся и мог сломать указку об спину какого-нибудь нерадивого студента, если тот принимался храпеть на лекции или чушь молол из-за того, что не удосужился выучить параграф. Ну, а теперь конечно! Права человека! Смартфоны, телеграмы, видео в прямой эфир, лайк-подписка, – ворчит Осухова. – А я так считаю: заслужил – получи по всей строгости. Некоторым не через мозги, а через шкуру быстрее доходит.
Она разворачивается и уходит, прямая как та самая указка, которую вспомнила. Я вздыхаю. Да, с нами тоже бывало строго. Правда, не лупили ни указками, ни линейками. Даже книжкой в лоб никому не прилетало. И в чём-то я согласна с Натальей Григорьевной. Иногда ленивому и нерадивому надо бы прописать горячих, как делали в царские времена. Интересно, а студентов тогда пороли? С этими мыслями прохожу мимо палаты, ощущаю вкусные запахи (что мне кажется как минимум странным), поворачиваю голову и замираю в изумлении.
На свободной койке сидит студент – один из новеньких, «птенцы гнезда Вежновца». Рядом ним тумбочка со снедью. Банка солёных огурцов, ржаной хлеб, порезанная крупными ломтиками сырокопчёная колбаска, коробка сока и пластиковый стаканчик. Студент сделал бутерброды, откусывает от одного, потом смачно отгрызает кусок огурца и жуёт, прикрыв глаза от наслаждения. Но самое поразительное даже не в том, что он тут трапезничает. А что напротив, на соседней койке, лежит пациент. Кажется, спит.
Вхожу в палату. Увидев меня, студент вскакивает, испуганно проглатывает крупный кусок (спасибо, что не подавился), утирает рот ладонью, а потом её же – да об белый халат. У меня от такого аж скулы сводит. Ну и свинтус! А ещё будущий врач!
– Вы что тут делаете? – спрашиваю его гневно.
– Да я просто… – бормочет он, блукая глазками. Вижу: пытается придумать, чтобы соврать, но пойман на месте преступления. – Перекусить решил.
– Палата вам столовая, что ли? – продолжаю возмущаться. – Это вы с собой принесли?
– Нет, это не моё! Это – его! – он тычет пальцем в пациента. Тот, кстати, никак не реагирует.
У меня от такой наглости дар речи на несколько секунд пропадает.
– Вы что, совсем рехнулись?! Обкрадываете пациента?!
– Ну он же всё равно не будет… наверное, – замечает студент.
– Ваша фамилия! – требую, собираясь донести до ректората его вуза, чтобы это недоразумение в самое ближайшее время вылетело оттуда со свистом. Уверена: у него таких проступков – вагон и маленькая тележка. Человек, который обжирает пациентов, в будущем наверняка станет таким же отвратительным доктором.
– Красков, – отвечает парень.
Заставляю себя успокоиться.
– Расскажите про пациента, – показываю на спящего.
Студент хватает карточку.
– Герман Алексеевич Левченко. Поступил с болью в спине. Обезболивающие помогают недолго.
Недовольно качаю головой. Это недоразумение в белом халате даже не удосужилось провести осмотр! Судя по всему, как увидел еду, так и набросился, наплевав на состояние пациента.
– Герман Алексеевич, – обращаюсь к нему. – Меня зовут доктор Печерская.
Не отзывается. Кладу руку ему на грудь, проверяю болевой рефлекс.
– Он спит? – интересуется студент.
– Кажется, вечным сном по вашей милости! – бросаю ему. – Пульс слабый. Дефибриллятор! – кричу медсестре. Пока она бегает за аппаратом, хватаю кислородный мешок с маской и бросаю в руки балбесу: – Поддув лёгких! Что ты ему дал?
Красков отвечает, и у меня холодок по спине.
– Снотворное?! Ты с ума сошёл?! Зовите Осухову!
– Что я сделал? В чём ошибка? – удивляется студент, продолжая качать мешок. Хоть это умеет.
Я быстро делаю Левченко УЗИ груди. Моё предположение сбывается моментально.
– Пока ты пожирал его продукты, у него лопнула аневризма аорты! – отвечаю на вопрос.
Спустя пять минут возле пациента собралась целая бригада.
– Давление падает. Влить кровь? – спрашивает доктор Береговой.
– Она ему необходима, – говорит Осухова. – Если поднимем давление, можно будет оперировать сосуды. Операцию на сердце он бы не выдержал. Так… зовите кардиолога. Скажите, он мне срочно нужен.
Вызванный коллега прибывает через несколько минут. Будем считать, нам повезло. Быстро вводим его в курс дела. Смотрю на бейджик: Антон Олегович Пономаренко. Вошёл в комнату, и я невольно оцениваю его. Высокий и стройный, двигается с уверенностью человека, знающего себе цену. Его волосы, тёмные и слегка вьющиеся, аккуратно подстрижены, на висках пробиваются первые серебристые нити, придавая ему вид человека опытного. Глаза, глубокие и выразительные, смотрят прямо и открыто, в них читаются ум и решительность. Лицо чётко очерчено, с высокими скулами и твёрдым подбородком, что придаёт мужчине некую аристократичность. Белый халат сидит на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и стройную фигуру.
– Шесть единиц крови готовы, – произносит медсестра. – Давление упало. 80 на 40. Будем повышать?
– Хотите убить больного? – чуть иронично спрашивает Пономаренко. Его голос кажется глубоким и мелодичным, с лёгкой хрипотцой, которая делает облик врача более привлекательным. – Он нестабилен.
– Был стабилен. Но вы пришли поздно, – замечаю на это.
– Как сказал однажды кот Леопольд, неприятность эту мы переживём. Дефибриллятор!
– Не хотите оперировать наверху? – уточняю.
– Хотел бы. Но больной не доедет, – уверенно говорит Пономаренко. – Скальпель! Отсос здесь и здесь.
– Этот больной – мой, – на всякий случай напоминаю ему.
– Что было в вашем отделении, здесь и останется, – отвечает хирург-кардиолог.
Я снова слышу в его речи иронию. Да откуда он её взял? У Вежновца, который грешит этим постоянно?
– Давление 50.
– Закройте глазки, детки, сейчас брызнет сок, – произносит Пономаренко, заставляя всех недоумённо поднять брови. Всех, кроме Осуховой. Она и сама любитель чёрного юмора, потому оценивает улыбкой. – Срединный разрез! Так… За дело, доктор Печерская. Приятно с вами работать.
– Меня пропустил, – говорит Осухова.
– Наталья Григорьевна, вы вообще вне конкуренции! – насмешливо, но уважительно произносит Антон Олегович.
– Балабол, – коротко хмыкает Осухова ему в ответ.
Вижу, как Пономаренко запускает руку глубоко в грудь пациента. Возится там, словно не в живом человеке, а в моторе машины.
– Помните закон Лапласа? – спрашивает всех сразу.
– Чем больше растягивается мышечное волокно желудочка при его избыточном наполнении, тем больше сила его сокращения в последующую систолу, – отвечает Надя Шварц, которая тоже здесь оказывается.
– Вы же студентка? Ну вот, студентка утёрла нос врачам, – замечает Пономаренко. – Что это значит?
– Больной умирает, – без шуток отвечаю ему.
– Любой может вытащить у человека сердце. Но не каждый способен вернуть его на место, – философски замечает Антон Олегович. – Вот за это мне и платят зарплату. Рассекатель!
– Теперь будет шутка насчёт того, что больной сам собой истёк кровью? – спрашиваю саркастически.
– Мы ему не дадим, – лицо хирурга становится серьёзным. – Ого… Дамы и господа, у меня в руках аорта. То есть жизнь. Смотрите, минздрав предупреждает: не повторяйте этот трюк дома!
– И вообще вне клиники, – добавляет Осухова.
– Нужен зажим? – спрашиваю Пономаренко.
– Нет. Я как тот голландский мальчик, «Герой Харлеммера». Заткну дыру в плотине пальцем.
– Да ну? И будешь сидеть всю ночь и помощь ждать? – ёрничает Наталья Григорьевна.
– Нет, лишь пока мы не окажемся в операционной. Ну что? Он сказал «Поехали!»?
Вся бригада устремляется к лифту. При этом Антон Олегович идёт рядом, по-прежнему держа аорту рукой. То ещё зрелище.
Через полчаса узнаю, что коллегам из хирургического отделения с большим трудом нам удаётся вытянуть Левченко с того света, куда он едва не угодил по разгильдяйству студента. Я не злопамятный человек. Но тот его поступок расцениваю как нечто из ряда вон. Сначала бутерброды украл, дальше что? Обчистит карманы пациента, пока тот будет без сознания? Я уточняю в отделе кадров, откуда к нам прибыла эта группа студентов. Когда узнаю название вуза, нахожу телефон ректората и звоню.
Меня соединяют с проректором по образовательной деятельности. Услышав мою фамилию, говорит радостно, что слышал много хорошего, отвешивает комплименты. Но я не затем позвонила, чтобы мне дифирамбы пели. Рассказываю ему о проступке, совершённом студентом Красковым. В ответ слышу стандартное «мы разберёмся и примем меры». Заодно просят оставить телефон для связи. Охотно это делаю, хоть и без особой надежды, что услышу результат своего обращения.
Потом снова иду проведать Элю. Вижу, девушке скучно. Уже позалипала в телефоне, как все современные подростки, но рано или поздно даже это может навести тоску. Она усаживается в постели:
– Я могу ходить.
– Знаю. Но бродить по отделению нельзя. Где твои родители?
– Они исчезают каждые полчаса. Мама делает вид, что звонит по работе. Но когда возвращается, я вижу, что она плакала. И тут одно из двух. Либо на неё наорал начальник, либо… – Эля вдруг всхлипывает и произносит, стараясь не заплакать, – со мной дело совсем плохо. Но мне об этом не говорят. Так что, Эллина Родионовна? – она пристально смотрит мне в глаза. – Я умираю? У меня рак или что-то типа того? Скажите!
Глубоко вздыхаю. Беру стул, сажусь рядом.
– Эля, нам ещё следует сделать несколько анализов. Пока окончательная картина не ясна. Вот когда всё выяснится, мы тебе всё расскажем, обещаю.
Вскоре приходит Миша-санитар, помогает Эле сесть в каталку и везёт к лифту. Его задача – отправить девушку на диагностический этаж, где ей сделают МРТ.
Ну, а мне теперь можно уходить с работы. Быстро переодеваюсь и еду прямо в ресторан, где Маша назначила встречу. Обнимаемся, чмокаем в щёчки, тискаем друг друга – обе сильно соскучились. Рассаживаемся. Делаем заказ, а пока ждём, нас угощают белым вином.
– Маша, слушаю тебя очень внимательно, – говорю подруге, устраиваясь поудобнее.
– Элли, скажи, ты могла бы… эмигрировать из России?
Вопрос застаёт меня врасплох.
– Давно не думала об этом. Мне после практики в Австралии, конечно, предлагали разные варианты. США, Европа, Австралия та же. Но я отказалась.
– Почему? – спрашивает Маша.
– Потому что я живу по принципу «где родился, там и пригодился». Здесь моя Родина. Здесь мои родители, пациенты, педагоги, близкие и друзья. Но почему я тебе всё это говорю? Что случилось?
– Мне кажется, я хочу уехать из России, – негромко говорит Маша.
Молчу, поскольку не понимаю пока, как это переварить.