Глава 33
Судьба врача – это что-то. Утром беру телефон, а там больше полусотни пропущенных. Столько раз главный врач клиники имени профессора А.П. Земского пытался до меня дозвониться. При этом, как ни странно, не отправил ни одного сообщения. Ощущение такое, что у доктора Вежновца палец приклеился к кнопке быстрого вызова, под которой запрограммирован мой номер. Но его желание пообщаться с заведующей отделением неотложной помощи, в котором вчера произошёл невиданный конфликт с руководством медучреждения, было поистине огромно. Мне даже на работу ехать немного боязно. Представляю, какой шторм там творится.
Мои предположения подтверждает разгромный видеорепортаж, который Ева Финк выложила поздно вечером в своём блоге. Он уже собрал несколько миллионов просмотров, а уж комментарии под ним превратились в Ватерлоо, где мнения бурлили не хуже, чем в той горе, в которую Фродо бросил кольцо Всевластия. Я даже читать не стала, – их там сотни, и мнения самые разные. От «наше здравоохранение лучшее в мире» до «я этим врачам-убийцам не доверю лечить даже своих тараканов». «При чём тут тараканы, интересно? – проносится в голове. – Этим ребятам сотни тысяч лет, они даже радиацию не боятся».
Но самое главное – материал блогерши произвёл эффект взорвавшейся бомбы. Представляю, что теперь творится в комитете по здравоохранению, а уж Вежновец… Мне даже страшно за него становится. Пока еду, вспоминаю самое странное: ровно в четыре часа утра все звонки от главврача резко обрываются. Может, просто уснул? Но тогда почему до сих пор его атака не возобновилась? Или вдруг решил руки на себя наложить? Хотя это вряд ли. Такой жизнелюб едва ли на подобное способен.
Приезжаю на работу, захожу… поразительная тишина. Нет, то есть всё как всегда: суета, врачи, пациенты, медсёстры… Медсёстры?.. Все на месте?! Быстро иду в кабинет, переодеваюсь и звоню администратору. Прошу срочно прислать ко мне Катю Скворцову. Она приходит довольно быстро, запираю за ней дверь и первым делом:
– Ты видела репортаж Евы Финк?!
– Видела, и ты не представляешь, что здесь было с утра, – говорит старшая медсестра и как-то странно улыбается. «Что её развеселило, – думаю, – если судьба отделения после такого опять, наверняка, на волоске висит!»
– Катя, да говори уже! У меня сердце сейчас выпрыгнет! – требую я.
В голове почти День сурка: снова утро, и опять общаюсь со Скворцовой. Оказывается, рано утром, буквально в половине шестого, на телефоны всех медсестёр отделения начались звонки. Не в одно и то же время, но пошли валом. Им сообщали, что главврач Вежновец отменил своё решение уволить всех одним днём. Что готов выслушать всех, изучить возможности для улучшения условий труда.
– Как это он сумел всем позвонить? – удивляюсь.
– Он хитрый жук. Чтобы своё достоинство не уронить, подговорил каких-то молодых людей, кажется студентов-медиков. Они и названивали. Не забесплатно, ясное дело, – отвечает, посмеиваясь, Катя.
– И что же медсёстры?
– Сказали, что подумают, а потом все потом начали мне названивать.
– И ты им сказала…
– Терять работу из-за одного самодура неправильно. Он такой, наш главврач Вежновец, но если мы смогли ему показать нашу коллективную силу, так что хвост поджал и сменил тональность, значит, добьёмся своего, – решительно заявляет старшая медсестра.
Смотрю на неё и улыбаюсь. Ну да, сила коллективная. Как же. Скворцова ловит иронию в моём взгляде.
– Ну конечно, Элли, я-то знаю, что на самом деле было. Но людям ведь, сама пойми, надо иногда верить, что вместе они способны на многое. Что поодиночке их уволят хоть по собственному желанию, хоть по статье. Всех не смогут, – говорит Катя, и я благодарна ей за понимание. Ну, иначе бы мы и не сработались: я бы просто не смогла выносить рядом человека, с которым не могу найти общий язык. – Мне вот другое интересно: с чего вдруг Вежновец решил своё решение изменить так резко?
– Видимо, кто-то там, – бросаю взгляд на потолок, – оказался слишком недоволен репортажем Евы Финк.
На столе звонит телефон, это Достоевский. Просит включить телевизор на канале, который показывает местные новости. Видим на экране помещение, в котором много журналистов. На фоне бэкграунда с символикой комитета по здравоохранению у трибуны, заставленной микрофонами, стоит Клизма. Слева от неё, бледный как мел, Вежновец. Он растягивает рот в улыбку, но делать это трудно, когда губы свело от напряжения. Мы с Катей понимаем: пресс-конференция. Странно только, что ни меня туда не позвали, ни одной из медсестёр – участниц «мятежа». Хотя ответ становится понятен сразу, когда видеокамера чуть сдвигается: справа от Клизмы теребит пуговицу Галина Семёновна Белолипская. Так вот кто «глас народа», ну конечно! Наш бесполезный профсоюзный лидер. Ясно и другое: побоялось руководство позвать кого-то из «зачинщиков беспорядка». Не хотят, чтобы они подтвердили сказанное Евой. Боятся чиновники внутреннюю кухню напоказ выставлять.
Пресс-конференция начинается, и журналисты набрасываются на чиновнику, словно стая голодных волков. Им нужна сенсация. Они спрашивают, в одном ли отделении случилось подобное происшествие, или вся клиника имени Земского скоро перестанет обслуживать жителей Санкт-Петербурга и гостей северной столицы… Вопросов много, но Клизма хранит ледяное молчание. Потом поднимает руку, призывая всех к тишине, и «пятая власть» покорно замолкает.
Мария Викторовна вместо того, чтобы на вопросы животрепещущие отвечать, читает справку о работе нашего медучреждения. О численности медперсонала, количестве обслуженных пациентов, прочих показателях. Я эти цифры уже слышала. Их придумал Вежновец вместе со своим ближайшим кругом, а потом стал ездить повсюду и докладывать. Он каждый год так делает. Этот его доклад – Филькина грамота. Или Ванькина, так точнее. Да, есть в ней и правда, но это крупицы зерна вперемешку с навозом. Пойди, отыщи.
Клизма буквально читает по бумажке, несколько раз кивая на стоящего рядом Вежновца. Тот согласно подтверждает. Мол, всё чистая правда, мамой клянусь! То же делает и Белолипская. Они оба, словно китайские болванчики – кивают головами. Потом начинается время вопросов. Но как-то странно: журналисты больше не пытаются отыскать сенсацию. Их будто подменили. Они вяло интересуются, и Краскова, по сути, пересказывает уже озвученное.
Лишь в самом конце «вдруг» кто-то спрашивает по поводу медсестёр. И что же вещает Клизма? Оказывается, это было… чистое недоразумение! Главврач пошутил, а средний медперсонал «одного из отделений» (даже не удосуживается назвать какого) его «неправильно понял». Просто «юмор у Ивана Валерьевича своеобразный, так сказать профессиональная деформация, вот и не поняли друг друга».
Я горько усмехаюсь. Вежновец – он как симбионт какой-то из фильмов про Венома. Умеет становиться таким пластичным, что способен через любую дырку пролезть. Вот и теперь. Скользнул ужом, и ситуация прояснилась. Да, Клизма ещё говорит общие слова про «сложности с финансированием сферы здравоохранения», но завершает пресс-конференцию тем, что руководство комитета всегда на связи с профсоюзными лидерами, вопросы оперативно решаются и тому подобное.
Гневно хватаю пульт и жму на кнопку. Изо рта вырывается в адрес Вежновца пара очень некрасивых слов. Катя выслушивает их молча. Она со мной согласна. Но что же получается теперь? Наши старания с Евой Финк были напрасны? Прошу Скворцову вернуться к работе. Пока нечего больше обсуждать. Теперь дождёмся возвращения Вежновца и посмотрим, что он скажет.
Иван Валерьевич вызывает меня к себе через час. Видимо, успел приехать из комитета, морально подготовился и теперь желает, чтобы я предстала пред его гневными начальственными очами. Только вот совершенно его не боюсь. Как там Маша его назвала? Муфлон плешивый? Стоит это вспомнить, как становится чуточку веселее. В таком настроении и иду к Вежновцу на ковёр, ожидая его очередной попытки выдрать меня, как Сидорову козу. Интересно, публичная акция будет или индивидуальная?
– Злой, как бобик, – тихо произносит Романова, когда прохожу мимо неё в приёмной. – Но и напуган до смерти. Боится кресло потерять. Жмите на всю катушку!
Подмигиваю ей и оказываюсь в кабинете.
– Вы почему не отвечали на мои звонки?! – визжит главврач, меня едва увидев. – Вы обязаны, когда руководитель…
– Мой рабочий день окончен, и согласно трудовому законодательству, я не обязана хватать телефон всякий раз, когда вам вздумается меня потревожить, – спокойно перебиваю Вежновца. Он аж воздухом захлёбывается от такой дерзости. Но, продышавшись, держит себя в руках.
– У меня был к вам важный разговор, – продолжает уже не так агрессивно.
– Сейчас можем поговорить. Слушаю вас внимательно.
– Вы видели пресс-конференцию?
– Да.
Иван Валерьевич скрещивает руки на груди. «Где ваша треуголка, Бонапарт?» – хочу его спросить саркастично.
– Что скажете? – главврач переходит в надменное состояние. Одна из его любимых личин. Как в старой песне: «У меня всё схвачено, за всё заплачено», и меня отсюда краном не вытянуть.
– Скажу, что Ева Финк уже наверняка готовит новый материал.
– Как?! – Вежновец резко вскакивает и начинает ходить туда-сюда, от кресла до окна. – Разве она не поняла, что это была шутка? Я пошутил насчёт увольнения, а эти курицы… медсёстры то есть, она всё не так поняли!
– Вот миллионам подписчиков Евы это сами будете объяснять, – отвечаю, стараясь выглядеть равнодушной.
Иван Валерьевич замирает, смотрит на меня так, будто у меня во лбу третий глаз вырос:
– А-а-а! – тянет гласную. – Я понял! Это всё вы! – и тычет в меня указательным пальцем.
– В смысле?
– В коромысле! – хамит главврач. – Это вы подговорили Финк, чтобы она сняла этот свой репортаж! Вы хотите от меня избавиться! Опорочить мои честь и достоинство! Уничтожить мою профессиональную репутацию!
В свете солнечного дня вижу, как изо рта Вежновца вылетают фонтаном капельки слюны. Хорошо, до него слишком далеко, иначе я бы маску надела. Заразит ещё бешенством.
– Я на эту чушь даже отвечать не хочу. Но замечу: Финк за свои услуги берёт столько, сколько мне за год не заработать. Снять вас? Зачем? Чтобы на вашем месте оказался кто-то… подобный?
Главврач делает большие глаза. «Подобный», видимо, в его голове прозвучало, как «тупой, бесполезный, бездарный» и тому подобное. Что ж, переубеждать не стану. Он и сам должен понимать: кардиохирургия – его стезя. Должность главврача – нет.
– Тогда позвоните этой Финк и пригласите её сюда! Я сам с ней поговорю! – неожиданно требует Вежновец.
– Она вам так нужна? Сами и звоните, – бескомпромиссно отвечаю. – Мне лучше вот что скажите: когда вы наконец займётесь улучшением условий труда среднего медперсонала? И я не только про своё отделение. Хотя, безусловно, мои подчинённые меня волнуют в первую очередь. Другие ведь не собираются увольняться все и сразу…
– Что значит увольняться?! – вспыхивает Вежновец. – Я же всем сообщил, что…
– Иван Валерьевич, вы издеваетесь? Наняли студентов, чтобы они обзвонили наших медсестёр, и думаете, что на этом всё закончилось? Плюнули людям в душу и ждёте от них спокойной работы? Вы серьёзно?
Вежновец стискивает челюсти. Продолжает мерить кабинет шагами.
– Ну, а… что вы можете мне предложить?
– Собирайте своё «политбюро», обсуждайте, как людям поднять зарплату. Или хотя бы перераспределить нагрузку. Но учтите: если станете сокращать персонал, мы захлебнёмся в потоке пациентов!
Замолкаю и жду, что ответит. Насупился, пыхтит, как муфлон, встретивший незнакомую траву и решающий, сожрать её и проверить, что будет, – от поноса до летального исхода, – или лучше поискать что попроще. Наконец, решается.
– Хорошо, мы посовещаемся.
– Когда ждать результат?
– Ну вы захотели! – всплёскивает руками главврач. – Да вы понимаете, чего просите? Это же сложнейшая тема!..
– Мне просили вам передать, что у вас три дня. Если не будет конкретных действий, массовое увольнение повторится, – беру на себя смелость заявить такое, хотя не уверена в результате. Но за три дня что-нибудь придумаю.
– Это шантаж! – взвизгивает Иван Валерьевич.
– Меня лишь просили вам передать, – упрямо повторяю и ухожу. Пусть теперь свою плешивую репу чешет!
В отделении снова вызываю к себе Катю и передаю, что сказала главврачу напоследок. Потом прошу ещё раз поговорить с коллегами, успокоить, собраться и обозначить более конкретные требования и с их стороны. Не просто «поднимите нам зарплату и сократите нагрузку», а что-то более понятное. Чтобы начальству было на что опираться. Старшая медсестра понимает: я права. Нельзя требовать подать всё на блюдечке с голубой каёмочкой. Это как в нашей практике: если пациент просит дать ему обезболивающее, мы же не набираем в шприц препарат на глазок.
Катя уходит, и я собираюсь расслабиться, но телефон не даёт покоя. Номер незнакомый, но всё равно отвечаю – это может быть важно.
– Эллина Родионовна, доброе утро, – слышу вежливый голос. – Это Мария Викторовна Краскова, узнали?
– Здравствуйте, – отвечаю немного удивлённо. Что-то прежде она вот так, напрямую, со мной не общалась. – Конечно.
– Ну, что там наш незабвенный Вежновец? – иронично интересуется Клизма. – Пришёл в себя после пресс-конференции?
– Пытается, – отвечаю уклончиво, а сама думаю: «Что ей от меня понадобилось?»
– Ну, пусть дальше пытается, – усмехается собеседница. – Эллина Родионовна, вы не могли бы приехать ко мне в комитет?
– Когда?
– Да хотя бы прямо сейчас. Даже очень желательно, поскольку в час мне нужно быть в Смольном.
– Мне взять с собой какие-то материалы? – пытаюсь понять, чем вызвано такое приглашение, ведь обычно туда вызывают главврачей, а завотделением в комитете гости редкие. Ну, разве совещание какое. На индивидуальные беседы они туда не ходят – для этого вышестоящие руководители имеются. И там всё для их удовольствия – просторный красный ковёр, в левом углу кадка с рассолом и розгами, в правой – коробка с клизмами и полным отсутствием смазочных веществ.
Мне вдруг становится забавно: что для меня приготовили? Мой иронично-фантастический тон прерывает голос Красковой:
– Нет, можете приехать просто так. Посидим, поговорим. Жду вас, – и кладёт трубку.
«Неожиданный поворот», – думаю и настораживаюсь. Что могло от меня понадобиться первому заму председателя комитета по здравоохранению?