Глава 31
Мой рабочий день в отделении неотложной помощи почти закончен. Врачам тоже надо отдыхать, хотя большинство наших пациентов уверены в обратном: люди в белых халатах обязаны быть роботами, которым неведома усталость. Какое там! Мы потому и ходим на работе в мягкой, практически домашней обуви (изобретателю мягких и дешёвых резиновых тапочек – кроксов – надо медаль даль за заслуги!), что к концу смены обычно ноги так гудят, что кажется – ты и до кровати доползти не сможешь. Но есть такое могучее слово – надо.
Собираюсь пойти домой, чтобы узнать наконец, что же такого интересного мне хочет сообщить Игорь. Но едва выхожу из дверей, как ко мне подлетает и останавливается буквально в шаге мотоцикл. На секунду мелькает мысль: как он сумел досюда добраться, ведь у входа в клинику пост охраны, и чужому автотранспорту сюда нельзя. Я даже не успеваю сообразить, откуда он взялся, а заодно испугаться: ещё бы немного, и мы столкнулись. Сидящий за рулём парень падает на землю вместе с техникой.
Бросаюсь к нему:
– Что с вами?
– Меня ранили… – он пытается подняться, прижимая левую руку к правому боку. Вижу, как по футболке, которая виднеется из-под распахнутой кожаной куртки, растекается большое алое пятно. Судя по возрасту, пострадавшему лет 16. Иначе он бы, стараясь вытерпеть боль, не всхлипывал, с трудом сдерживая слёзы.
Присаживаюсь к пареньку и кричу в сторону дверей, зная, что обязательно услышат, поскольку такие ситуации у нас не в новинку, к тому же у администратора есть монитор, и он видит всё, что происходит снаружи, на этом пятачке, куда прибывают «Скорые»:
– Жгут! Бригаду сюда! Срочно! – поворачиваюсь к раненому и спрашиваю, как его зовут.
– Боря, – жалобно произносит он.
– Спокойно, Боря, спокойно, – вдруг осознаю, что теперь произношу это имя совершенно без содрогания, хотя ещё совсем недавно всё было иначе.
– Не дайте мне уйти туда , – уже не сдерживая слёз, говорит паренёк.
– Не дадим. Только без паники, – уговариваю его.
Вскоре прибегает бригада во главе с Данилой Береговым.
– Что с тобой случилось? – спрашивает он пострадавшего, пока тот стонет от боли на операционном столе. Но я понимаю: доктор задаёт правильный вопрос. Ведь неизвестно, что случится с пациентом дальше, а полиции потребуется отыскать виновника.
– В меня… выстрелили, – с трудом выговаривает Боря.
– Кто?
– Не знаю.
– Он приехал на мотоцикле, – поясняю коллеге.
– Лежи спокойно, Боря, – просит его Данила.
– Нужна интубация, – сообщаю всем, продолжая осмотр.
– Ставь капельницу, я сейчас, – говорит Береговой медсестре.
Боря в следующее мгновение перестаёт нервно дёргаться – потерял сознание. Кардиомонитор отчаянно запищал. Проверка на болевой синдром ничего не даёт – паренёк в глубокой отключке.
– Боря, открой глаза! – требую я, но бесполезно.
– Нет пульса, – замечает медсестра.
Проверяю сонную артерию.
– Есть, но слабый. Вольём кровь. Звони в хирургию, – распоряжаюсь и назначаю несколько препаратов, стимулирующих сердечную деятельность.
– Возможна остановка сердца, – говорит мне Данила. – Вскрывай грудную клетку.
– Рано, – отвечаю ему. – Трубку!
Потом интубирую раненого.
– Так, я вошла. Дай поддув лёгких… Зараза! Дефибриллятор, быстро! – я начинаю нервничать, поскольку вся эта ситуация с самого начала мне кажется какой-то… неправильной, что ли.
– Вечер добрый, – в палату входит вызванная медсестрой доктор Осухова. – Я возилась с инфарктом. Что тут?
– Спросите Эллину, я интубирую.
Только раскрываю рот, как вдруг…
– Остановка сердца!
Беру дефибриллятор. С первого же раза главная мышца нехотя, но заводится. Прошу медсестру заказать дополнительную кровь. Она быстро делает звонок, после возвращается.
– Давление всего 60.
– С сосудами плохо. Инструменты для разреза, – командует Осухова. Глядя на неё, невольно в который раз думаю: она вообще волноваться умеет? Или нервничать хотя бы. Ощущение такое, будто Наталья Григорьевна пришла к нам не из гражданского медучреждения, а с передовой, где денно и нощно резала и зашивала. Она порой мне напоминает символическую докторшу из советского прифронтового госпиталя: грубоватую, с прокуренным голосом и пахнущими табаком пальцами.
– Вскрыть бедренную артерию, – продолжает Осухова.
В палату входят ещё несколько человек. Ба! Знакомые всё лица.
– Кто это? – удивляется Наталья Григорьевна.
– Студенты. Помощники наши, – отвечаю чуть иронично, поскольку пока от этих ребят проку не слишком много. Не как от козла молока, но… близко к этому.
– Звук дыхания нормальный, – говорит Осухова, прослушивая пациента.
– Продолжаем переливание, – это Береговой.
– Сколько влили? – спрашивает хирург.
– Четыре единицы, пульс слабый, – отвечает медсестра.
– Ещё два флакона крови. Парень, держись, рано тебе ещё на тот свет, – произносит Наталья Григорьевна, и я с ней полностью согласна. Тяжело видеть, когда молодые уходят. – Посмотрим, как трубка.
– Дыхание хуже, – замечает Данила.
– Что, если вскрыть трахею? – задаётся Осухова вопросом. – План настолько безумный, что может сработать. Хм… Триста кубиков.
– Фибрилляция! – сообщает медсестра.
– Заряд двести, – произношу, забирая у неё электроды. Один из студентов любопытничает –делает шаг поближе, чтобы всё рассмотреть в деталях. – Осторожнее! – кричу на него, и тот испуганно замирает.
– Готовимся вскрывать трахею. Скальпель! – решает Осухова, и я понимаю, что её предыдущий вопрос был риторическим. Или, скорее, обучающим. Путь студенты видят, как важно быстро и точно принимать решения в подобных ситуациях. Медлить нельзя.
– Первый разрез между четвёртым и пятым рёбрами, – проводя остро наточенным инструментом, комментирует свои действия Наталья Григорьевна. – От грудины.
– Разряд! – говорю всем. Коллеги поднимают руки. Всякий раз, когда это происходит, со стороны может показаться, что мы сдаёмся перед болезнью или травмой. Мол, ты победила, а нам ничего не остаётся, кроме как умыть руки. Не наша вина, – так сделал однажды Понтий Пилат, и уже третье тысячелетие его имя за это склоняют на разные лады.
Но на самом деле всё иначе. Это лишь вынужденная задержка, чтобы снова кинуться в бой. Передышка длиной в несколько секунд, пока мы препоручаем заботу о пациенте электричеству.
Сражение за жизнь Бори продолжается. Осухова вскрыла грудную клетку, и теперь электроды присоединяются напрямую к сердцу паренька.
– Ещё тридцать, – упрямо говорит Наталья Григорьевна, имея в виду мощность разряда.
– Фибрилляция, – устало произносит медсестра.
– По-прежнему асистолия, – замечает недовольно хирург.
– Возобновлю массаж, – Данила погружает руки в полость, берёт сердце в ладони и начинает сжимать и отпускать.
– Кровь готова, – докладывает медсестра.
– Сколько работаем? – спрашивает Осухова.
– Тридцать пять минут, – чуть разочарованно произносит Данила.
– Прекратить массаж. Разряд не помог, – говорит Наталья Григорьевна.
– Может, дадим ещё атропин? – спрашиваю на всякий случай.
– Прошло слишком много времени, – отвечает хирург.
– Парнишка-то молодой.
– Раны смертельные. Коронарные сосуды и аорта забиты. Хотя мы влили кровь, дали атропин.
– Но он приехал сюда сам. Разговаривал со мной, – продолжаю спорить с Осуховой, сама не зная почему.
– Всё конечно, – Наталья Григорьевна снимает перчатки.
– Время смерти девятнадцать двадцать восемь, – объявляет Береговой.
Еду домой в полной прострации. Как же это так получилось: кто-то отнял молодую жизнь, и теперь даже по закону за это не ответит? Я не знаю. Думать об этом слишком тяжело. А в моей биографии сколько было случаев, когда виновные в чём-либо не несли наказания? Взять историю с Ириной Марковой. Если бы не обнаружилась мумия в нашем подвале, то кто знает, сколько бы лет ей сходили с рук убийство и покушение на мою жизнь?
Подъезжаю к дому и вдруг понимаю: Боже, я же совсем забыла узнать, как там мои медсёстры! Ведь главврач вызвал их всех на ковёр! Ну, не всех, разумеется, а кто свободен был… Мне хочется в этот момент обозвать себя последними словами. Но заставляю прекратить состояние, близкое к истерике. Я не брошу своих подчинённых в беде. Завтра во всём разберусь, а пока скорее домой, в тёплые объятия своего любимого мужчины.
Он встречает меня вместе с Олюшкой. Розу Гавриловну давно отпустили – Игорь вернулся сегодня пораньше. Объятия, поцелуи. Как же приятно, когда дома тебя ждут любимые люди! Мы ужинаем, и за это время Золотов ни словом не упоминает о том, что хочет мне сообщить. Понимаю: не для детских это ушек. Что ж, так и правильно. Мои родители тоже разные взрослые вопросы обсуждали всегда исключительно вдвоём. Может, потому я выросла с уверенностью в том, что так поступать правильно, а не наоборот, когда ребёнок с малых лет слышит разговоры мамы и папы. Он ведь многое понять не может, вот испугаться или надумать Бог знает что – пожалуйста. Лучше детскую психику поберечь.
Когда Олюшка, сытая и довольная, убегает в детскую, и мы остаёмся вдвоём, Игорь протягивает руку через стол, берёт мою ладонь и говорит:
– Элли, я…
– Я старый солдат и не знаю слов любви! Но когда я впервые встретил вас, донна Роза, я почувствовал себя утомлённым путником, который на склоне жизненного пути узрел на озарённом солнцем поле… нежную фиалку, – выдаю одним махом цитату из любимой комедии «Здравствуйте, я ваша тётя!». Зачем веду себя так? Можно списать на нервы. Уж слишком затянулось ожидание того, что собирается мне сказать Золотов.
Он слушает, потом широко улыбается и смеётся.
– Ты прелесть, Элли! – оценивает мой выпад, но тут же становится серьёзным. – Я тебя люблю. Всё, что говорил прежде насчёт желания стать твоим законным супругом – правда и неизменно.
– Но… – прерываю его.
– Что «но»?
– Услышала в твоей интонации, – замечаю.
– Да, ты права. Есть одно «но». В общем, к делу. Мне предложено вступить в командование РПКСН.
– Что, прости?
– Ракетным подводным крейсером стратегического назначения, – поясняет Золотов.
Несколько секунд смотрю на него, не понимая.
– Игорь, вот если бы я тебе сказала – диффузный паренхиматозный геморрагический альвеолит или мультисистемный атрофический синдром с ортостатической гипотензией.
Капитан поднимает брови.
– Вот именно. Давай будем говорить так, чтобы каждый понимал.
– Виноват, товарищ маршал! – шутливо отвечает Золотов. – Ты права. Так вот, мне предложили стать командиром атомной подводной лодки.
– И ты, разумеется, согласился?
– Я не мог поступить иначе.
Вздыхаю. Что ж, в этом он весь, мой Игорь Золотов. Настоящий защитник Родины. И за это его люблю ещё сильнее.
– Что это значит для нас?
– Я через неделю ухожу в дальний поход. Будем охранять дальние рубежи Отечества. Плюс испытания… в общем, поход продлится три месяца. После моего возвращения предлагаю пожениться. Сразу, не откладывая больше ни дня. Тебе хватит этого времени на подготовку? Насчёт денег можешь не волноваться, я всё-таки старший офицер, зарабатываю неплохо, – говорит Игорь.
Мне становится немного грустно. То есть я рада, что мой мужчина продолжает свою военную карьеру, то есть занимается делом всей своей жизни. Ведь и сама такая же: лиши меня медицины, и я зачахну, поскольку ничего больше не умею и не хочу. Но всё-таки была мечта пожить нормальной семейной, пусть пока и незамужней, жизнью.
Золотов словно читает мои чувства и мысли по выражению глаз, но молчит. Понимает: всё, что нужно, он уже сказал, не стоит повторяться. Теперь слово за мной. Ну, а что я? Конечно, соглашаюсь. Понимаю, читала в книжках и в кино смотрела, что жизнь жены моряка – то ещё испытание. Но если ты кого-то любишь, то будешь ждать его всегда. Я к такому развитию событий была подсознательно готова, когда поняла, что встречаюсь с военным моряком. Это он пока на штабной работе. Но видела ведь во время нашей прогулки по Финскому заливу, как Игорь смотрит на море. Он дышит, живёт им. Лиши его возможности ловить холодный мокрый солёный ветер в лицо, и зачахнет.
Не откладывая в долгий ящик и чтобы убедить меня в твёрдости своих намерений, Золотов приносит ноутбук. Включает, заходит на Госуслуги. Начинаем оформление. Игорь сразу же оплачивает госпошлину и пересылает заполненное нами заявление в ЗАГС. Само учреждение, дату и время предстоящего бракосочетания тоже выбираем. Я стану женой капитана первого ранга 2 апреля, то есть через три с небольшим месяца.
Как же мне хочется поделиться этой радостной новостью с Машей! Но она пока недоступна. Занимается делами своей почившей тётушки. А звонить родителям и говорить, что замуж выхожу, не буду. Это надо сделать лично. Вот мой брат Дима – совсем другое дело. Он после той аварии уже полностью восстановился, и Алла тоже. Потому, когда утомлённый Игорь засыпает, крадусь на кухню и звоню старшему брату, чтобы сообщить радостное известие.
На меня вываливается гора восторгов и вопросов. Дима очень рад за свою младшую сестрёнку, но требует познакомить его с Золотовым. Как-то получилось, что я пока ещё своего Игоря семье не представляла. Понимаю, какую допустила оплошность, и за это папа с мамой взгреют меня как следует. Но обещаю и себе, и Диме, и мысленно родителями, что пока Золотов будет в походе, обязательно решу этот вопрос. Ну, а потом будет время, познакомятся лично.
На следующее утро счастливая и почти хорошо выспавшаяся (было бы без «почти», если бы кое-то не решил поставить рекорд по милым приставаниям, доказывая свою силу молодецкую) я провожу планёрку. Всё вроде бы хорошо, только вот старшая медсестра, Катя Скворцова, как-то на меня посматривает… обиженно, что ли? Понимаю – это последствия вчерашнего. Когда все уходят, прошу её остаться.
То, что говорит мне Катя, повергает в шок.