Автор Дарья Десса
Глава 90
– Что это с вами случилось? – удивился следователь Багрицкий, когда на следующее утро увидел майора Прокопчука с гипсовой повязкой на носу. При этом вокруг его глаз темнели такие знатные синяки, что Клим Андреевич едва не рассмеялся, мысленно сравнив военврача с пандой. Однако выражение лица Прокопчука явно не предрасполагало к шуткам: он выглядел подавленным и передвигался довольно странно, в раскоряку – вчерашнее падение самым негативным образом сказалось на состоянии его тестикул.
В неудачный момент приземления он прищемил мошонку, и всю прошлую ночь, сжав зубы от боли, старательно её ощупывал на предмет гематом, разрывов или иных тревожных симптомов. Однако быстро оставил это занятие, поскольку, представив себя со стороны, понял, как двусмысленно и даже жалко это выглядит. Лежит товарищ майор, корчится на койке и шебуршит рукой в штанах – любой, кто зайдёт в палатку, сделает самые нелицеприятные выводы.
Оказаться же ещё большим позорищем, чем он уже превратился для всего прифронтового госпиталя, Евграф Ренатович не хотел. Особенно после того, как вчера его вытащили из грязи – мокрого, испачканного и злого – и полгоспиталя с любопытством наблюдало, как он пытается ускользнуть от ласково-ехидных вопросов санитарок. Потому он решил при первой же возможности, как только удастся вырваться подальше в тыл, немедленно посетить платного уролога. На всякий случай. А заодно и отоларинголога – возникло стойкое подозрение, что носовая перегородка сместилась, и теперь он будет гнусавить до конца дней своих.
– Неудачно упал, – гундосым голосом произнёс Евграф Ренатович, старательно избегая взгляда следователя.
– Если кто-то в отношении вас, товарищ майор, совершил акт насилия, вы обязаны мне сказать, – строгим тоном заметил Багрицкий, хмуря брови. – Мне кажется, налицо грубое нарушение устава и в целом законодательства. Я хочу знать, что случилось.
– Ничего. Вышел из палатки, запнулся об провод и упал, – проворчал майор, недовольный желанием следователя сунуть нос поглубже в его личную драму.
Эта драма, впрочем, была вдвойне обидной. Ведь мало того, что его, старшего офицера, публично вышвырнул какой-то рядовой, так майор ещё и не мог ничего предпринять в ответ. Он был наслышан, что «боевое братство» – для воинов на передовой, а для десантников особенно – не пустой звук. И если попробует того громилу наказать, даже через официальный рапорт…
Майор поёжился, представив, что с ним могут сделать. Лучше уж спустить это дело на тормозах.
– Ну, хорошо, – наконец произнёс Багрицкий, решив не настаивать. Тем более что его больше интересовала личность военврача Соболева, а сроки, отведённые для проверки жалобы полковника Кручёных, неумолимо поджимали. – Итак, вернёмся к деятельности Дмитрия Михайловича…
– Не вернёмся, – негромко, но твёрдо сказал Прокопчук.
– Не понял, простите? – следователь прищурился, пристально всматриваясь в собеседника. – Что значит «не вернёмся»? Вы отказываетесь со мной сотрудничать?
– Так точно, отказываюсь, – ответил Евграф Ренатович. В голосе его не звучало особой уверенности, но сказано было чётко.
– Позвольте узнать причину, – Багрицкий скрестил руки на груди.
– Капитан медицинской службы Соболев – отличный специалист, ни в чём противозаконном лично мной замечен не был, – проговорил майор, всё так же разглядывая пятно на столе. След от неудачно потушенной сигареты.
Повисла тяжёлая пауза.
Багрицкий молчал, и в этом молчании сквозило недовольство. Он дал Прокопчуку понять, что тот только что образно передёрнул затвор, снял оружие с предохранителя и приставил ствол к виску, готовясь выстрелить себе в висок.
– Вы, Евграф Ренатович, осознаёте всю ответственность за свой отказ помогать органам следствия? – суровым тоном спросил следователь.
– Сознаю, – буркнул майор.
Голос его прозвучал хрипло, но уверенно.
Снова пауза. Багрицкий решил зайти с другой стороны, оставив запугивание своего добровольного осведомителя (а по сути подельника, поскольку он был твёрдо намерен сфабриковать против военврача Соболева уголовное дело) на потом, когда другие методы не сработают. Клим Андреевич сменил тональность на более мягкую и начал говорить о том, что Евграф Ренатович, поступает неосмотрительно. Ведь он, капитан Багрицкий, имеет широкие связи в военных кругах, потому может способствовать продвижению майора по службе, и прежде всего приблизить тот прекрасный день, когда майор Прокопчук займёт кресло начальника госпиталя, а там и другие шаги по карьерной лестнице не за горами.
– Вы подумайте, Евграф Ренатович, – вкрадчиво сказал Багрицкий, пожалев мысленно, что рядом нет капитана Яровой. Ах, как Алла Александровна умела обольщать мужчин! Заплетала им извилины настолько умело, что те, поддавшись её чарам, начинали заливаться курскими соловьями и соглашаться почти на любые поступки.
– Я уже подумал, – упрямо сказал Прокопчук, но тут его голос дрогнул, он перешёл на доверительный шёпот: – Клим Андреевич, если я буду вам помогать, они же меня со свету сживут!
– Кто? – так же тихо спросил Багрицкий, и майор всё ему разболтал. И про аудиозапись, на которой грязью поливает коллег из госпиталя. И про рядового из ВДВ, здорового мужика, который вчера самым грубым и постыдным образом выбросил его, старшего офицера, из палатки. И про военврача Соболева, который пригрозил, что если он, майор Прокопчук, не перестанет пакостить хорошим людям, его ожидают тяжкие времена.
– Вот вы, Клим Андреевич, можете мне гарантировать безопасность после этого? – расстроенным голосом спросил Прокопчук, закончив свою исповедь.
– Смогу, – уверенно ответил следователь. Он понимал, что лжёт, притом самым натуральным образом. И потому, что ему было на этого глупого Евграфа Ренатовича, не умеющего держать язык за зубами, глубоко наплевать, и потому, что воспринимал его, как мелкого подельника, будучи готов от него избавиться в любую минуту.
Прокопчук посмотрел на капитана недоверчиво.
– Давайте сделаем так, – предложил он. – Я не буду копать под Соболева за исключением того случая с полковником Кручёных. Сам в момент операции я ему не ассистировал, но, поскольку имею доступ к препаратам, могу внести в медкарту кое-какие коррективы. Это докажет, что капитан медслужбы назначил пациенту неправильное лечение, приведшее впоследствии с значительному ухудшению его состояния. А вы постараетесь оградить меня от нападок подполковника Романцова, если вдруг они возникнут. И Соболева тоже. Он ведь не глупый, догадается, что медкарту подчистили.
– Договорились, – ответил следователь Багрицкий.
Сам военврач Соболев в это время провожал Машуню, которую на руках донёс почти из самого посёлка Весёлкино. Состояние девочки стабилизировалось, но к сожалению никто из родни навестить её не смог: дорога до населённого пункта оказалась перекрыта – около неё шёл затяжной бой, который завязался почти сразу, как только Дмитрий вернулся в госпиталь. С тех пор ни туда добраться, ни обратно возможности не было.
– Я попрошу своих коллег, чтобы они мне сообщили, куда тебя отвезут, чтобы ты не потерялась, – ласково сказал военврач девочке и сунул ей в ладошку листок бумаги, на котором написал номер сотового. – Вот, не потеряй. Это номер телефона одной очень хорошей женщины, её зовут доктор Эллина Печерская, там я указал. Когда обоснуешься на новом месте, постарайся ей позвонить. Скажи, что это от меня, Дмитрия Соболева. Скажи, в каком медучреждении находишься, передай ей, она свяжется со мной. Потом я тебя найду и помогу связаться с родными. Хорошо? Всё запомнила? Повтори, пожалуйста.
Машуня прилежно, словно на уроке, повторила все действия, которые ей нужно будет сделать.
– Дядя Дима, а вас… не убьют здесь? – вдруг спросила девочка с тревогой в глазах.
У военврача защемило сердце. Что можно ответить ребёнку на такой вопрос?
– Ни за что не смогут, Машуня. Всё будет хорошо, – он ласково провёл ладонью по голове девочки. – Ну всё, прощаемся. Не забудь сделать всё, как договорились, – капитан порывисто наклонился, чмокнул маленькую пациентку в лоб и ушёл, ощущая, как щиплет глаза. «Не хватало ещё при девочке расплакаться», – подумал он.
Вскоре снова позвали в операционную. МТЛБ привёз двоих раненых бойцов, и Дмитрий сильно удивился, насколько тяжёлым, но стабильным было состояние одного из них – штурмовика с позывным Бобёр. Доктор сразу узнал его – один из тех, кто помогал ему выбраться из смертельной западни, в которую угодил однажды по собственной глупости, когда пытался вытащить полузасыпанную аптечку, да и оказался в воронке под прицелом снайпера.
Только теперь от того Бобра, крупного и сильного, едва половина осталась – он был очень худой, буквально измождённый, на ноге обнаружилась плохо зажившая рана, притом со следами хирургического вмешательства, если это можно было так назвать. Выглядело, словно кто-то пытался неумело отнять у воина часть тела, причём орудовал не медицинским инструментом, а скорее обычным, да к тому же не слишком острым ножом.
– Кто это тебя так? – спросил он Бобра во время осмотра.
– Сам себя полечил маленько, – с трудом усмехнулся боец и, увидев изумлённое лицо медика, рассказал, делая перерывы, поскольку сил у него было немного, о событиях своей жизни за последние три месяца. Столько прошло с момента, как штурмовой отряд наших войск захватил опорный пункт противника. Но потом, под ударами вражеской артиллерии, был вынужден отступить, притом довольно далеко, километров на двадцать, и пройти эту пересечённую местность впоследствии оказалось невозможным.
Когда Бобёр пришёл в себя, – дрон сбросил на него мину, она разорвалась совсем близко, контузив бойца и сильно ранив в ногу, – то вокруг стояла гробовая тишина. Осмотрелся, прислушался: ни своих рядом, ни чужих. Посмотрел вниз: штанина разорвана, крови много потерял. Заполз в блиндаж, оставленный отступившими врагами, оказал себе первую медицинскую помощь.
Но в тех условиях сделать это было трудно: грязь, холод, полная антисанитария, даже руки не помыть. Спустя некоторое время рана стала сильно гноиться, и Бобёр понял: нужно прочистить её и удалить часть некротизированных тканей, иначе будет гангрена, и тогда всё, конец. Сам себе, стиснув в зубах тряпку и сделав укол анестетика, провёл «операцию».
Стало полегче, а потом потянулись дни и ночи утомительного ожидания, когда же его наконец вызволят свои. Оказался Бобёр на «ничейной» земле, – в прежнюю войну её называли нейтральной полосой, и про неё у Владимира Высоцкого даже песня есть. Противник туда не совался, поскольку не хотел возвращать потерянные позиции. Наши не могли прийти из-за бешеной активности вражеских дронов. Несколько раз группы эвакуации пытались добраться до Бобра, но всякий раз отступали.
Так прошёл один месяц, потом другой… Всё это время наши сбрасывали бойцу с дронов медикаменты, сухпайки и воду, часть её он собирал по окрестным лужам, когда шёл снег или дождь. Однажды шесть дней провёл без еды и питья, – даже летательные аппараты не могли приблизиться к блиндажу, в котором он засел. Это же не просто так: запустил «птичку», выполнил задачу и вернул обратно. Если враг заметит, куда отправляются «посылки», он то место с землёй сровняет, вот и приходилось осторожничать.
На исходе третьего месяца до Бобра смогли добраться два бойца из эвакуационного взвода: Берег и Сила. В тот день им повезло: стоял сильный туман, и дроны противника не смогли их выследить. Санитары уложили штурмовика на носилки и понесли к своим, но случилось несчастье: враги всё-таки заметили группу и сбросили мину с дрона. Берега посекло осколками, пришлось остановиться, заняться лечением. Не прошло и пары часов, как новая беда – Сила наступил на мину-лепесток.
Она сильно повредила ему ступню, и тогда Берег, – невысокий, жилистый, хоть сам и раненый, решил вытащить обоих в одиночку. На эвакуацию ему понадобилось четыре дня, потому что двигаться можно было только рано утром или вечером с промежутком 15-30 минут, чтобы не оказаться на прицеле у оператора вражеской «птички», – настолько плотно они контролировали территорию.
Берег сначала тащил одного, потом возвращался за вторым.
– Ты знаешь, нам, наверное, силы небесные помогли. Пока Берег меня тащил, – рассказал Бобёр, – он всё время молитву бормотал. Я поначалу думал, что от страха, а потом прислушался – оказалось, уговаривает небеса не развеивать туман, сделать его погуще, чтобы нас вражины не заметили.
Штурмовик помолчал.
– Однажды его весь день не было, – продолжил, пока медики промывали и зашивали его раны. – Я уже было подумал, что всё, сгинул, дальше самому придётся. А он взял и вернулся. Сказал: «Обещал же, что вытащу, и ты вернёшься домой!» Я обрадовался очень, и Берег потом всю дорогу надо мной подшучивал из-за того, что мне постоянно дроны мерещились. То есть сначала юморил, а потом рявкнул и добавил пару ласковых: мол, хватит панику разводить, и без тебя тошно. Пришлось закрыть варежку.
– Зато теперь всё в порядке, – заметил Дмитрий. – Нога твоя вне опасности, хотя полечиться придётся серьёзно, и на СВО ты едва ли вернёшься. Ну, загадывать не стану. В тыловом госпитале точнее скажут. А пока лежи, отдыхай, набирайся сил, они тебе ещё понадобятся.
Вместе с Жигуновым Дмитрий вышел из оперблока. Остановились неподалёку, чтобы подышать воздухом.
– Поразительно. Я слышал историю, как два солдата противника тащили на себе третьего, – заговорил он.
– И что?
– Несли его несколько километров, упарились. Потом к дереву посадили, пристрелили и дальше пошли.
– Вот же звери… – проговорил Соболев.
– Не то слово. А этот Берег… кстати, а где он сам-то? – оглянулся Гардемарин.
– Не знаю. Как сдал Бобра, так сразу и уехал на попутке. Я ни имени, ни фамилии его не знаю, – ответил Соболев. – Ну, может, Бобёр сам с ним свяжется. Он сказал, что Берег оставил ему номер телефона своего отца. Надеюсь, не потеряются, и Бобёр ему ещё спасибо скажет.
– Не просто спасибо, – улыбнулся Жигунов. – За такое полагается до конца жизни бесплатно водкой поить.
– И братом называть. Не как теперь принято, а по-настоящему, искренне, – заметил Соболев.
Они решили вернуться в оперблок, как вдруг заметили того самого вчерашнего бойца, который несколько часов просидел с Митрофаном в обнимку. Теперь ситуация повторялась: снова тот же раненый, всё тот же кот у него на руках, только дислокация сменилась – лавочка около одной из палаток для выздоравливающих.
Капитаны переглянулись, словно обмениваясь мыслями без слов, и молча двинулись в сторону солдата. Тот, заметив их приближение, медленно поднялся со своего места, поправил повязку на руке и произнёс спокойно, с лёгкой хрипотцой в голосе, которая возникает, когда человек очень долго молчит.
– Здравия желаю.
– Привет, воин, – чуть опасливо, но стараясь казаться непринуждённым, отозвался Жигунов. Он помнил вчерашнее происшествие, когда этот самый боец его едва не придушил. – Сегодня ни на кого бросаться не будешь, надеюсь?
– Виноват, товарищ капитан, – ответил раненый, опустив взгляд. На его лице читалась смесь стыда и решимости. – Никак нет, не буду. На меня нашло вчера… Но теперь всё в порядке. Честное слово.
– С психиатром нашим побеседовал, что ли? – поинтересовался Соболев, прищурившись. Его опыт подсказывал, что такие перемены в поведении не случаются просто так.
– Нет, с докторшей, – ответил солдат, и уголки его губ слегка приподнялись в улыбке. – Красивая такая. Екатериной Владимировной зовут. Она мне всё объяснила… И знаете, помогла. Даже Митрофан теперь ко мне ластится, – добавил он, почёсывая за ухом довольного кота, который урчал, как старый двигатель.
Соболева подмывало спросить, какие же именно слова нашла доктор Прошина, чтобы вернуть бойца в норму. Но сдержался: врачебная тайна есть врачебная тайна. Да и видно было, что парень действительно изменился – в глазах появился осмысленный блеск, а движения стали более уверенными.
– Вот и хорошо, – сказал Гардемарин, одобрительно кивнув. – Да, и Митрофан колбасу обожает. Так что если хочешь окончательно завладеть его сердцем, отыщи где-нибудь кусочек, – посоветовал он с лёгкой усмешкой. Медики, обменявшись ещё одним быстрым взглядом, оставили раненого с котом. Тот, кажется, уже полностью принял нового друга, свернувшись клубком у его на руках.
Невдалеке приоткрылась матерчатая дверь палатки, и наружу выглянул следователь Багрицкий. Его острые глаза, полуприкрытые веками, внимательно оглядели капитанов, словно пытаясь прочесть их мысли. Взгляд задержался на Соболеве дольше обычного. Потом Багрицкий скрылся обратно внутрь, бесшумно затягивая за собой полог. У него в голове уже зародилась новая идея, как надавить на строптивого капитана. Возможно, через этого самого солдата или, может быть, через докторшу… Ведь каждый человек имеет свои слабые места, и Клим Андреевич был мастером их находить.