Автор Дарья Десса
Глава 89
Возвращаясь обратно из двора в операционный блок, куда он выходил, чтобы продышаться, военврач Соболев заметил коллегу Жигунова, печально склонившегося над одним из раненых бойцов. Тот лежал без сознания.
– В чём дело, Денис? – спросил Дмитрий, подходя ближе.
– Посмотри сюда, – ответил Жигунов, приподняв простыню, которой был прикрыт воин.
– О, Господи, – произнёс доктор Соболев.
– Здесь почти на восемь часов работы, – добавил Денис.
– Эту печень не восстановить, – заметил Дмитрий. – Тут единственный вариант – трансплантация, да и то в случае, если парень выживет.
– А там, снаружи, десяток парней, которых ещё можно спасти, – сказал Жигунов. – Здесь нужны два опытных хирурга и неизвестно сколько крови для переливания. И что самое страшное, даже прогноз давать не берусь. Мне кажется, парень всё равно не выкарабкается.
– И пока мы с ним будем возиться, потеряем нескольких других, – продолжил невысказанную мысль Соболев.
– Дима, я не знаю, какое решение принять.
– Денис, этого бойца вообще не надо было сюда привозить, – грустно сказал Дмитрий. Он понимал, что такое вслух произносить нельзя, это против гуманных правил, которые должны быть зашиты в подкорке любого врача, и особенного работающего на войне, поскольку здесь чаша весов чаще всего склоняется к холодному выбору.
Военврач Соболев ушёл, поскольку короткий перерыв закончился.
– Санитар! Помоги мне, – подозвал Жигунов, они вдвоём подняли носилки с раненым и куда-то унесли. Интересоваться его дальнейшей судьбой Дмитрий не стал, вспомнив слова из Экклезиаста: «во многих знаниях многие печали». Но дойти до операционной не успел, его догнал один из санитаров и попросил о помощи:
– Товарищ капитан! Рана в шею, десантник, только что привезли.
Соболев отправился в смотровую, куда впятером, – два санитара и трое бойцов из эвакуационного взвода, – принесли на носилках воина могучего телосложения. Весил около 150 кг и был высок, под два метра ростом.
– Такому одного стола будет мало, – задумчиво произнёс военврач, подходя к бойцу. – Сонная артерия, дай чем-нибудь пережать, – он протянул руку, и медсестра быстро подала ему зажим для сосудов. – Ладно, готовьте его, срочно, – сказал Дмитрий.
– Я выкарабкаюсь, доктор? – спросил боец, придя в себя.
– Жить наверняка будешь, – ответил Соболев. Как и всякий врач, он терпеть не мог отвечать на подобные вопросы, поскольку никогда не знаешь, скажешь ли правду или соврёшь. Во втором случае, конечно, и отвечать будет не перед кем. Но совесть для того и существует, чтобы колоть лгуна даже после того, как всё закончилось. – Но вот запасы крови опустошить на тебя, кажется, придётся.
– Не утешайте меня, доктор, – сказал раненый. – Я понимаю, занавес опускается…
– Только до нашей следующей встречи, – прервал его Дмитрий. – А теперь глубоко вдохни.
В этот момент анестезиолог, уже сделавший раненому укол анестетика, наложил на его лицо кислородную маску. Не прошло и десяти секунд, как раненый погрузился в глубокий сон, и военврач Соболев смог спокойно зашить сонную артерию, повреждённую осколком. На счастье десантника, она не порвалась полностью, иначе его не успели бы довезти до госпиталя.
Когда поток раненых, которым срочно требовалось хирургическое вмешательство, иссяк, к Соболеву подошла доктор Прошина.
– Дима, я сейчас была на обходе. В одной палатке обнаружила парня, он из выздоравливающих. Сидит с котом на руках.
– С котом? – удивился Дмитрий. – С большим таким, пушистым, дворовой породы?
– Да, но откуда…
– Видать, ему в руки Митрофан попался.
– Какой Митрофан? – удивилась Катя.
– Да год назад один из раненых привёз с собой котёнка, сказал, что нашёл его в руинах, попросил выходить, у малыша была сломана лапка. Мы её починили, выходили животину. Назвали Митрофаном, он так у нас и остался. Живёт при кухне, вырос в здоровенного котяру. Ласковый аж до тошноты, – рассказал Соболев с улыбкой.
Они прошли в палату. На одной из коек сидел парень лет двадцати, прижимая к себе кота, и гладил, гладил, уставившись в одну точку. Дмитрий подошёл к выздоравливающему и спросил:
– Боец, с тобой всё нормально? Сказать ничего не хочешь? – военврач при этом покосился на животное. Митрофан признаков беспокойства не выказывал, спокойно лежал на руках с прикрытыми глазами.
Солдат промолчал. Но когда Соболев протянул руку, чтобы забрать кота, раненый отвернулся, не давая это сделать.
– Никто не будет у тебя его отнимать, – мягко сказал Дмитрий. – Можешь держать, сколько хочешь.
Он отошёл к Кате и сказал, что нужно позвать психиатра:
– Прости. Но такие случаи не по моей части, я же хирург.
– Как его зовут?
– Не знаю, привезли без жетонов и документов. Бойцы эвакуационного взвода сказали, что нашли раненым в разрушенной деревне, он там был один. Прятался в подвале.
– Чёрт знает что такое, – возмущённо проворчал Соболев. – Что в анамнезе?
– Сильная контузия, и всё. Но со времени прибытия в госпиталь он ни слова не проронил, – ответила Катя.
Капитан снова подошёл к бойцу.
– Если не заговоришь, тобой займётся наш психиатр, и если он поймёт, что с твоей головой всё в порядке, и ты просто пытаешься свалить отсюда и получить белый билет, то не советую так делать. Может кончиться уголовным делом, – сказал Соболев.
Ответа он снова не получил. Вернулся к доктору Прошиной, повторил свои слова насчёт вызова психиатра, потом вышел из палатки и не узнал, что буквально двадцать минут спустя туда заявился майор Прокопчук.
Воодушевлённый поддержкой следователя Багрицкого, он воспрял духом и теперь был уверен, что капитан Соболев уедет отсюда в наручниках, а поскольку подполковник Романцов допустил в своём подразделении подобное, то и ему в должности не усидеть. Ну, а кого можно будет назначить, кроме как не его, Евграфа Ренатовича? Он уже ощущал, как сначала получит заветную должность, а потом на погонах по звёздочке прибавится, и приступил к своим обязанностям после того, как Олег Иванович с печальным видом сообщил, что порвал и выбросил его рапорт о переводе.
Когда сержант Пантюхов узнал, что майор вернулся, тут же прибежал к нему в палатку сказать, насколько рад этому событию. Прокопчук благосклонно принял своего стукача обратно «на службу» и тут же узнал: в одной из палаток некий неизвестный рядовой, обнаруженный среди руин, молчит, гладит кота и косит под ненормального. Майор, исполнившись праведного гнева, пошёл разобраться.
– Чёрт возьми, боец! Когда такие, как ты, хотят домой по статье о психах, у меня волосы на голове дыбом, – прорывал Прокопчук, сверху вниз глядя на пациента. – Ты так себя ведёшь, потому что хочешь, чтобы мы подумали, будто ты ненормальный. А я тебе ответственно заявляю, что ты не более ненормален, чем я! А теперь я считаю до пяти, и ты, рядовой, должен отпустить кота, которому здесь запрещено находиться. Один. Два. Три…
– Опять рисуетесь перед пациентами, товарищ майор? – в палатку вошёл военврач Жигунов.
– Пациентами? – усмехнулся Евграф Ренатович. – Он всего лишь один из нытиков, не желающих возвращаться на фронт. Я здесь таких насмотрелся. Вывихнут палец, а потом требуют из бюджета огромную компенсацию.
– Прямо как некоторые офицеры, которые после падения в лужу возжелали орден «За боевые заслуги», да? – прозрачно намекнул Гардемарин.
Прокопчук скрипнул зубами и подумал, что Жигунов будет следующим, кого после военврача Соболева он выбросит отсюда после того, как возглавит это подразделение.
– Капитан! Да как ты… – у майора даже губы дрогнули от злости, но он решил пока не связываться и ушёл.
Гардемарин, который узнал о странном бойце от доктора Прошиной, подошёл к нему, сел рядом на койку.
– Слушай, мы понимаем, что ты любишь этого кота. Никто его не обидит, а ты сможешь навещать Митрофана, когда захочешь, – сказал Денис. – Мы о нём и дальше будем заботиться, обещаю. Слышишь? Ну отдай его мне, – и протянул руку. – Не бойся. Можешь мне верить.
Боец внимательно посмотрел доктору в глаза, потом протянул Митрофана. Гардемарин бережно взял животное, опустил на пол. Кот, внезапно обрётший свободу, нырнул куда-то под койки и быстренько удрал по своим делам. В следующее мгновение раненый набросился на Жигунова сзади: взял его шею в замок и потянул на себя.
Две медсестры, бывшие в это время в палатке, издали испуганное «Ах!..»
– Тихо, соблюдайте спокойствие. Никто не должен пострадать, – сдавленным голосом проговорил Жигунов. – Особенно я. А ты поосторожнее, не сломай мне шею, – выдавил из себя Гардемарин, обращаясь к контуженному. Тот вместо ответа лишь сдавил чуть сильнее, и доктор растерялся.
– Это ещё что за новости! – на шум в палатку вбежал майор Прокопчук. – Какого чёрта тут вообще происходит?!
– Док, я тебя выручу! – из быстро собравшейся небольшой толпы медперсонала и ходячих раненых выдвинулся тот самый огромный десантник. У него была плотная большая повязка на шее, но он уже очнулся после операции и был готов броситься в бой. Здоровяк подошёл к парню, удерживающему Жигунова, и схватил за руки. Ещё немного, и он бы с лёгкостью сломал обе, словно спички, – кисти рук у десантника были, как у молотобойца, огромные.
– Осторожнее… – прохрипел Гардемарин.
– Всё нормально. А ну, отпусти дока, быстро! – десантник не стал калечить контуженного, а просто без видимого усилия развёл его руки в стороны. Под давлением огромной мощи молчуну ничего не оставалось, как выпустить врача.
Жигунов, едва схватка ослабла, выскользнул и отошёл от койки.
– Медсестра, вколите ему успокоительное, – тут же попросил он и проследил за тем, чтобы контуженный на неё не накинулся. Здоровяк из ВДВ молча стоял всё это время рядом и молча наблюдал, готовый прийти на помощь.
– Ну всё, ты меня достал! – воскликнул майор Прокопчук, глядя на контуженного, который после инъекции обмяк и улёгся. – Завтра же отправишься на передовую! И чтобы сюда больше не попадал, лечить тебя тут никто не станет! Думаешь, с СВО можно вот так легко сбежать, прикинувшись психом?! Как бы не так! Тоже мне, герой нашёлся! Знаю я вас, десантура тупая!
Военврач Жигунов закрыл глаза. Прокопчук даже не понял, как только что перешёл тонкую грань.
– Эй, ты! – обратился к нему здоровяк суровым тоном. – Ты что-то имеешь против воздушно-десантных войск?
– Как ты смеешь обращаться подобным образом к старшему по званию?! – возмутился майор медицинской службы. Он выпятил грудь, чтобы казаться чуточку выше, но раненый всё равно оставался выше него на голову, и Евграф Ренатович со стороны казался моськой, яростно гавкающей на слона. – А ну, смирно! – взвизгнул он. – С тобой старший офицер говорит!
– Ты мне не командир, шпингалет туалетный, – низким голосом проворчал десантник. – Таких, как ты, мы на передовой, – он сунул под нос Прокопчуку огромную ладонь и сжал в кулак, объём которого оказался точь-в-точь повторяющим голову майора.
– Да ты! Да я тебя… Имя, фамилия, должность, звание! Часть! Назвал быстро! – заорал майор.
– Да пошёл ты, – не желая связываться, равнодушно сказал здоровяк и развернулся, чтобы уйти. Может, и ушёл бы, да Евграф Ренатович, на которого молча смотрели сотрудники госпиталя и раненые, решил включить героя. Он протянул руку к плечу десантника, схватил за него, но сделал это не столько грубо, сколько ошибочно: задел повязку, под которой была свежезашитая военврачом Соболевым рана, едва не стоившая парню жизни. Неизвестно, насколько десантнику стало больно, видимо всё-таки очень, потому что он взъярился.
Всё дальнейшее произошло за считанные секунды. Боец резко развернулся, схватил майора за грудки и промежность, легко оторвал от земли и потопал к выходу. Со словами «Ах ты!..» просто выбросил Прокопчука из палатки, словно нашкодившего кота. Но Митрофан, если бы с ним кто-то поступил подобным образом, успел бы, несмотря на толстую фигуру, перевернуться в воздухе и упасть на лапы. Таким умением Ренат Евграфович был обделён, и потому, пролетев около трёх метров, мешком к экскрементами рухнул на землю, едва успев выставить вперёд ладони. Но даже это не спасло его лицо от внезапной встречи с горизонтальной поверхностью. Раздался неприятный хрустящий звук, после чего сразу же послышался вопль:
– Ты мне нос сломал!.. – и дальше только стон.
– Иди в палатку и носа оттуда не высовывай, – быстро сказал Жигунов десантнику, и тот поспешно утопал, а сам военврач поспешил помогать коллеге. Хочешь не хочешь, а майор получил травмы, ему следовало оказать первую медицинскую помощь. Евграфу Ренатовичу помогли подняться. Он со страдальческим лицом плотно прижимал ладони к лицу, из-под них ему на белый, а теперь уже грязный халат капала кровь.
Пришлось Жигунову вести коллегу на осмотр, где выяснилось: у него действительно перелом костей носа, а ещё вывихнуто левое плечо. После укола, когда боль уменьшилась, майор разразился в адрес своего обидчика многоэтажными нецензурными выражениями. Да так громко и злобно это делал, что медсестре, в общем привыкшей к тому, как ругаются раненые мужчины, пришлось со словами «Боже, у меня уши вянут» уйти.
Чего только не обещал майор Прокопчук сделать тому десантнику! Даже пригрозил заняться членовредительством, но Жигунов в этот момент посмотрел на него очень выразительно, и Евграфу Ренатовичу пришлось сменить тему. Понял вдруг, что врач, громко рассуждающий о том, как он раненому «кое-что отрежет без анестезии и на лоб пришьёт», – это уже слишком.
Чтобы майор окончательно успокоился, Гардемарину пришлось, пока тот в агрессивном состоянии, сделать ему успокоительный укол. После этого Прокопчука сопроводили до палатки и оставили там. Оставлять в основном блоке не стали, чтобы до раненых офицеров не дошли слухи, как этот доктор оскорбил раненого солдата и даже сделал ему больно, а ещё грубо прошёлся по целому роду войск.
Вскоре после происшествия весь госпиталь узнал о поступке майора Прокопчука. В этот самый момент военврач Соболев, скрепя сердце, понял, что настал момент использовать ту аудиозапись, которую ему подарила Татьяна Пономарёва после приватного разговора с Евграфом Ренатовичем. Принёс её помощнику подполковника вместе с плеером и положил на стол, попросив не говорить, кто это сделал.
Вскоре Олег Иванович сжимал кулаки, покрываясь красными пятнами от ярости. Он вдруг понял, что майор Прокопчук не просто подлец, а человек, готовый по головам идти ради построения своей карьеры. Вся крошечная жалость, возникшая в его сердце после известия о том, как здоровяк-десантник грубо обошёлся с майором, мгновенно улетучилась, осталась только ненависть. Хлопнув для храбрости сто граммов коньяка, Романцов пошёл в палатку к Прокопчуку.
Евграф Ренатович, увидев командира, поначалу решил, что тот пришёл его проведать, высказать слова сочувствия, но несколько секунд спустя понял, как сильно заблуждался. Подполковник лишь на несколько секунд включил майору аудиозапись, чтобы тот догадался, о чём пойдёт речь, и затем высказал ему прямо в заплывшие из-за сломанного носа глазки всё, что думает.
Завершил свою гневную тираду тем, что потребовал раз и навсегда прекратить пакостить коллегам по госпиталю и пытаться подсидеть его, подполковника Романцова. Иначе эту запись услышит каждый медработник, и тогда за жизнь Евграфа Ренатовича нельзя будет дать и ломаного гроша.
– И ещё. Если ты, – он перешёл в открытую конфронтацию, – хоть слово скажешь про доктора Соболева или кого-то ещё этому следователю, я тебе обещаю: диагноз получишь очень нехороший. И вот ещё. Завтра же найдёшь того бойца раненого, которому сегодня нахамил, и извинишься.
– Я?! Перед этим… – раскрыл было рот Прокопчук, но Романцов нетерпеливо махнул рукой.
– Да, ты! Если хочешь тут вообще живым остаться! Чёрт тебя за язык дёрнул – оскорбить воздушно-десантные войска!
Майор отвёл взгляд и нервно сглотнул. Он бы многое мог сказать, но вдруг чётко осознал, что в отношении того десантника совершил большую и очень опасную ошибку. Деваться было некуда. В прошлый раз подполковник его отпустил, а теперь, после той аудиозаписи с компроматом, даст такую рекомендацию, то ему, Прокопчуку, на СВО попросту будет не выжить.
– Я всё понял, Олег Иванович, – послушным голосом сказал майор.