Автор Дарья Десса
Глава 93
Пока ехали до госпиталя, Клим Андреевич дважды пытался отправиться на тот свет, и военврачу Соболеву пришлось изрядно потрудиться, чтобы этого не допустить. Если бы он начал рассуждать о том, стоит ли оставлять на земле такого человека, как следователь Багрицкий, то вряд ли дал на этот вопрос положительный ответ. Уж слишком много крови этот человек потрепал не только самому Дмитрию, но и доктору Эллине Печерской. Но Соболев действовал по воле долга и совести, а они никогда не позволяли ему примешивать личное в работу.
Второй раз, когда Багрицкий решил покинуть этот бренный мир, военврачу пришлось воспользоваться дефибриллятором, который к счастью оказался полностью заряжен и исправлен. Сердце снова забилось, когда уже подъехали к воротам госпиталя. Затем следователя быстро перенесли прямиком в операционную, и Соболев взял на себя ответственность за проведение операции.
Доктор Жигунов занялся другими ранеными, ассистировать Дмитрию пришёл майор Прокопчук. Не ожидал Соболев от судьбы такого поворота, но деваться было некуда: или соглашаться, или ждать, пока остальные врачи освободятся. Конечно, он предпочёл бы увидеть напротив доктора Прошину, но что поделаешь. К тому же, и это показалось Дмитрию немного странным, Евграф Ренатович буквально настоял на своей помощи. Соболеву ничего не оставалось, как согласиться.
На извлечение железки, застрявшей в теле Багрицкого, времени потребовалось немного. Но стоило её вытащить, как началось сильное кровотечение, и гемаконы стали расходоваться один за другим. Соболев оказался прав: у следователя оказалась сильно повреждена печень. Первым его желанием было признать, что ничего, кроме её удаления, сделать нельзя. Но в этом случае пришлось бы спустя непродолжительное время констатировать смерть пациента.
Тогда Соболев решил, что нужно попробовать и постараться залатать повреждённый орган. Он не рассуждал на эту тему, а действовал по наитию, следуя той докторской интуиции, которая досталась ему в наследство от отца. Суть её заключалась в том, что порой медик начинал действовать не по воле разума, а будто какая-то неведомая сила ему подсказывала, как нужно поступать в данный момент, буквально руководила его действиями.
Шестое чувство, как военврач Соболев его называл, не подводило ни разу. Вот и теперь так произошло. Понадобилось около четырёх часов, чтобы залатать повреждённый орган, но удалось главное – остановить кровотечение, давление у раненого постепенно поднялось до оптимального уровня, состояние стабилизировалось.
– Всё, – устало произнёс Соболев, отходя от стола. – Коллега, зашивайте, – он обратился к Прокопчуку, который всё это время послушно исполнял команды хирурга, но инициативы не проявлял. Механически делал, что сказано, и только. Вот и теперь, кивнув, взял у медсестры иглу с шовным материалом и принялся заделывать дыру в теле следователя.
– Теперь всё будет зависеть только от желания Клима Андреевича выжить, – сказал военврач Соболев и вышел из операционной.
Майор Прокопчук остался за главного. Рядом были операционная медсестра и анестезиолог. Евграф Ренатович медленно наносил стежок за стежком, а мысли его вертелись вокруг одного: как бы сделать так, чтобы не хирурга Соболева потом, когда оклемается, следователь благодарил за своё спасение, а его, Прокопчука. Уж очень ему хотелось, чтобы Клим Андреевич исполнил своё обещание и помог продвинуться по карьерной лестнице. Правда, теперь было неясно, сможет ли Багрицкий когда-нибудь вернуться на службу вообще и в зону СВО в частности, с таким-то ранением. Но всё-таки надежда оставалась.
Вот почему через несколько часов, когда следователь очнулся после операции, Прокопчук оказался первым, кого он увидел.
– Надо же… – проговорил Клим Андреевич слабым голосом, – а я думал, что мне каюк.
– Ну что вы, – улыбнулся ему майор, как родному. – Мы сделали вам хорошую операцию, печёнку подлатали как следует, жить будете. Правда, с алкоголем придётся завязать навсегда. Но вы же зелёному змию никогда и не поклонялись, правильно?
Багрицкий устало моргнул, выражая согласие.
– Ничего, Клим Андреевич. Держитесь. Я сделаю всё, чтобы вас как можно скорее доставили в Москву, а там техника такая и специалисты, нам не чета. Будете, как новенький.
Пока майор Прокопчук нарочито добродушно ему улыбался, у следователя появился закономерный вопрос:
– А где… Соболев?
– Соболев? – переспросил Евграф Ренатович. – Ну, он… где-то здесь, работает. Привёз вас, положил на стол, поковырялся немного, потом сказал, что у него другие пациенты и убежал.
Майор отчаянно врал и знал, что его ложь может быть очень легко раскрыта другими членами медицинской бригады, но положился на авось. «Да и зачем Багрицкому узнавать, как было на самом деле? Ему бы выжить теперь, а Соболев… Да пошёл он куда подальше!» – подумал Прокопчук.
– Так это вы меня… с того света вытащили? – спросил следователь.
Евграф Ренатович состряпал смущённую физиономию.
– Это моя работа, – сказал скромно.
– Спасибо, – прошептал Багрицкий.
– Держитесь, Клим Андреевич, – майор мягко подержал его предплечье. – Всё будет хорошо, мы о вас позаботимся.
Пока Прокопчук обеспечивал себе довольно странным и подлым способом карьерный рост, Соболев с Прошиной пытались спасти женщину на 32-й неделе беременности, вывезенную из села Перворецкое вместе с остальными ранеными. Пока ехали в госпиталь, состояние не внушало опасений: она получила небольшую контузию, и Дмитрий просто решил её увезти её подальше, в спокойное место, чтобы смогла доносить плод и родить в спокойной обстановке.
Но когда закончилась операция по спасению Багрицкого, и военврач Соболев хотел немного отдохнуть, его срочно вызвала доктор Прошина. С бледным от волнения лицом она сказала, что беременная, Милана Краско, неожиданно потеряла сознание, у неё сильно упало давление. Дмитрий кинулся в палату, попросил рассказать, что выявило обследование. Екатерина коротко сообщила основную информацию, – кроме лёгкого головокружения, у пациентки не было никаких симптомов, сердце, кровь и моча в порядке, с момента приезда в госпиталь девушка чувствовала себя сносно, а потом вдруг…
– У неё внутриматочное кровотечение, – поводя сканером портативного УЗИ, сказал Соболев, глядя на монитор. – Вот, посмотри сама.
– Господи… – выдохнула доктор Прошина. – Но что могло случиться?
– Плацента… – голос Дмитрия стал ниже, глухой, будто заговорил не он, кто-то другой. – Отслойка. Массивная. Стенка матки будто разошлась. Вот здесь… видишь?
Он указал на тёмное пятно на экране УЗИ – чернильный кляксообразный сгусток, медленно расползающийся в разные стороны.
– Боже, – едва слышно выдохнула Прошина. – Но… почему?
– Никто не знает. Может, Милана не всё рассказала про обстоятельствах своей контузии. Забыла, например, как её сильно ударило в живот или что-то такое. Иногда это просто случается. И когда случается – времени нет.
Врачи посмотрели на пациентку. Она лежала, почти не двигаясь, лицо её казалось вырезанным из воска. На губах – трещинки, будто мелкие молнии. Грудь еле-еле поднимается и опускается.
– Она уходит, – сказал военврач Соболев, и в его голосе не было паники, только усталость и сосредоточенность. Он не задавал больше вопросов, не искал причин – знал, что их не найти. А если и найдёшь – слишком поздно будет.
Доктор Прошина кивнула. Слов больше не требовалось. Всё было сказано телом пациентки, её безжизненной бледностью и пропитывающей простыню кровью. Вместе с санитаром они переложили беременную на каталку и поспешили в операционную, которая встретила их холодным светом.
– Давление семьдесят на сорок, – сообщил анестезиолог. – Пульс пятьдесят.
– Начинаем. У нас семь минут, максимум.
Военврач Соболев взял скальпель, сделал надрез. По пути медики уже решили, что будут делать кесарево сечение. Ждать, пока Милана родит самостоятельно, было бессмысленно – до этого она не доживёт.
– Вот он, – выдохнул Соболев. – В пузыре. Сердце бьётся. Быстрее.
Он снова погрузил инструмент, освободил младенца, девочку – багровую, слизкую, с закрытыми глазами. Её положили на другой стол, помогли сделать первый вдох. Воздух проник в лёгкие малышки, она вздрогнула и закричала, подав слабый, но голос жизни. Доктор Прошина едва не расплакалась. Но руки её продолжали работать.
– Матка в атонии, – сказала она. – Не сокращается. Крови теряем больше, чем вливаем.
– Пробуй утеротоники, – кивнул он.
– Уже. Без реакции. Пульс нет. Давление падает. Сердце…
Кардиомонитор пискнул. Один раз. Потом тишина.
– Адреналин. Массаж. – голос Екатерины Владимировны сорвался, стал грубым, командным.
Механически, раз за разом, она сжимала грудную клетку Миланы, вколола препарат, продолжила качать. Тело дрожало на столе. Мёртвое – не совсем ещё, но почти.
– Вторая ампула, – потребовала она.
– Время — шесть минут с момента остановки, – доложил анестезиолог. – Катя, мы…
Но она не слушала. Продолжала. До последней возможности, пока не стало окончательно ясно, что Милана ушла и никогда больше не вернётся. Снаряд, выпущенный врагом по мирному селу, в котором не было ни одной крупной воинской части, а находился лишь крошечный гарнизон, погубил ещё одного человека.
Соболев завернул девочку в пелёнку. Положил руку на крошечную грудку – сердце стучало. Не быстро. Уверенно. Как надежда, как упрёк.
– Пациентка Милана Краско. Время смерти 19:27, – сказал он усталым печальным голосом.
– Она была доброй девушкой, – тихо ответила доктор Прошина. – Улыбалась, когда я её осматривала при поступлении. Говорила, что боится иголок, а не смерти… Кто бы мог подумать, что для неё всё так обернётся, – она помолчала немного и прошептала. – Будь прокляты те гады, которые обстреливают мирных жителей. Мало им смертей на фронте, так они ещё… – по её лицу было видно, что Екатерина Владимировна очень хочет добавить ещё несколько крепких выражений в адрес противника, но интеллигентность не позволила ей этого.
Дмитрий не знал, какими словами утешить коллегу, к которой испытывал глубокую симпатию. Потому просто положил свою ладонь на её, подержал, ощущая тепло женской кожи.
– Мы сделали, что смогли, Катя, – сказал военврач тихо. – По крайней мере, малышка выжила. Осмотри её, пожалуйста, всё ли в порядке. Завтра отправим в тыл. Да, у меня будет ещё одна маленькая просьба. В Перворецком у Миланы остались родственники. Свяжись, пожалуйста, с десантниками, которые там стоят. Их координаты есть у помощника Романцова. Передай, что… я верю, ты найдёшь правильные слова. Главное, чтобы маленькая не потерялась в этой суматохе.
– Хорошо, Дима, я всё сделаю, – сказала доктор Прошина и, когда Соболев уходил, её взгляд долго следовал за ним, наполненный нежностью.
Он не обернулся – не от холода или грубости, просто не тратил себя на лишнее. Ушёл быстро, по-хозяйски. Такова была его суть – действовать без лишней суеты и слов, понимая ценность и своего времени, и чужих надежд, которые в этом месте порой резко обрывались, а иногда возникали словно из ниоткуда. Вот как сегодня.
Катя осталась в операционной. Запах антисептика всё ещё ощущался в воздухе, а медицинские приборы гудели нестройным хором, словно уставшие пчёлы. На столике тихонько дышала крошечная девочка, только что извлечённая на свет, а рядом покоилось тело молодой женщины, отдавшей ради этой жизни всё, что могла, и даже больше.
Но взгляд Кати был направлен не на них. Её мысли витали за стеной, в коридоре, где только что исчезла фигура капитана медицинской службы. Она вспомнила свой первый день здесь. Приехала и думала, что здесь поминутно то снаряды рвутся, то пули свистят. Ей представлялось, как операции проходят при свете керосиновых коптилок, а флаконы с препаратами для капельниц приходится держать на вытянутых руках, потому что земля сотрясается от близких выстрелов и разрывов. Что врачи изредка выбегают наружу, чтобы перекурить, а затем устало спешат обратно. Что катастрофически не хватает медикаментов, и порой раненым вместо анестетиков приходится давать медицинский спирт, чтобы отключились.
Когда приехала и осмотрелась, поняла: её прежние представления были сформированы фильмами о Великой Отечественной войне. Теперь всё иначе, хотя осколки, действительно, порой свистят, и разрывы бывают, но не так часто, а ещё к ним привыкаешь. Что есть аппаратура и медикаменты, и да, порой случаются стрессовые ситуации, когда чего-то не хватает, но недостаток пополняется, пусть и не так скоро, как хотелось бы, но ничего неделями ждать не нужно.
Именно тогда, кажется это было на второй день, доктор Прошина впервые увидела военврача Дмитрия Соболева в работе. Ни тени суеты. Ни единого резкого слова. Тяжёлый пациент, доставленный только что – простреленная грудная клетка, начинающаяся тампонада. Катя ещё пыталась сориентироваться, оценивая показания приборов и продумывая план действий, а коллега уже действовал с какой-то обескураживающей, почти дерзкой уверенностью. Но каждое его движение приносило результат. Пациент выжил. Просто потому, как позже обмолвился один из санитаров, что Дима «не тратил время на разговоры».
С того момента что-то переключилось внутри неё. Сначала доктор Прошина просто наблюдала за ним с уважением – молчаливым и сдержанным. Потом стала прислушиваться к его мнению. Затем начала ждать замечаний. Она никогда не признавалась себе в этом, но в глубине души желала, чтобы он заметил её шов, уверенность действий, старание. И не ради похвалы – ради того мимолётного кивка, которым он иногда отмечал тех, кто, по его мнению, делал всё правильно.
А теперь, когда он уходил, в её груди зрело новое чувство. Раньше это был интерес, тёплая симпатия, уважение коллеги к коллеге. Но сейчас… сейчас это было чем-то большим. Она чувствовала это всем своим существом. Не могла назвать это любовью – слово казалось слишком громким и неуместным. Но точно знала: с каждым днём Дмитрий становится для неё чем-то большим, чем просто коллега. И дело было не во внешности и не в спасённых жизнях. А в том, как он смотрит в лицо смерти – не как на врага, а как на давнего знакомого, с которым нужно уметь находить общий язык. И как он относится к живым – бережно, просто, по-мужски, словно осознавая хрупкость каждого вздоха рядом.
Катя провела рукой по лбу – не от усталости, а пытаясь унять нарастающее ощущение, которое поднималось откуда-то из глубины груди. Потом посмотрела на девочку и тихо, почти шёпотом сказала:
– Он тебя спас, малышка. И я его тоже, наверное, немного спасаю. Только он пока об этом не знает.
Поздно вечером, когда военврач Соболев уже почти провалился в сон, откинувшись на койке с видом человека, которого, наконец, отпустило после двадцати часов на ногах, рядом раздалось тихое:
– Дим, как ты думаешь, она меня простит?
Голос Гардемарина был негромким, будто он говорил не ему, а себе – в полумрак палатки, где от настольной лампы тянулось одно единственное жёлтое пятно света. Соболев не сразу ответил. Он уже почти вышел из этого мира, где вопросы требуют слов. Из-под одеяла донёсся его сдавленный голос:
– Кто?
– Ну, Катя. Кто же ещё.
– Какая Катя?.. – пробормотал он, морщась от необходимости снова включать мозг. — Прошина, что ли? Ты её чем-то обидел?
– Мать моего сына. Катя Романенко. Которую я, как ты помнишь, в Питер отправил.
– Не «мы», а ты, – буркнул Дмитрий, уже чуть яснее, и, зевнув, добавил: – И ты прекрасно знаешь, что поступил по-свински. Чего вдруг забеспокоился? Леночка надоела?
Он попытался повернуться на другой бок, но кровать, узкая и скрипучая, приняла это за попытку встать и громко возразила. Дмитрий остался как был, с лицом в подушке.
Гардемарин усмехнулся криво, без веселья:
– Она нашла себе нового покровителя.
– Да ну, – хмыкнул Соболев, голос его снова начал стекать в сон. – Это какого же?
– Ты удивишься, когда узнаешь.
Он не успел ничего ответить. Сон накрыл его мгновенно и бесповоротно, как лавина, не оставив даже последней фразы в запасе. Гардемарин остался сидеть на своей койке, уставившись в пол, где под ногами лежала неровная тень от кроватного каркаса. Спать не хотелось. Точнее, тело давно требовало сна, но что-то внутри не отпускало.
Он знал: поздно, Катя второй раз не простит его. Но вдруг – не совсем?