"Отец оставил нам три вещи: сестёр-тройняшек, квартиру и уверенность, что свою семью я не предам никогда."
Последний счастливый день Ваниной жизни пах вишневым сиропом и парафином от свечей. Отец принес торт "Чёрный лес" — тот самый, с шоколадными крошками и алыми вишнями, которые всегда отдавали аптечной настойкой. Мама засмеялась, когда крем остался у него на носу, а папа потрепал его по волосам — редкая ласка в последнее время.
— Загадывай, — прошептала мама, когда Ваня склонился над дымящимися свечками.
Он зажмурился. "Пусть папа починит велосипед. Пусть мы поедем на речку, как в прошлом году. Пусть папа всегда будет рядом".
Через неделю его разбудил грохот в прихожей среди ночи. Часы показывали четверть третьего. Дверь распахнулась — и в квартиру ввалилась мама. Без сумки, без цветов, только скомканный больничный браслет на запястье. За ней, переругиваясь с санитарами, шли две женщины — соседка тётя Люда и какая-то родственница со стороны отца. В руках у них орали два свёртка.
— Бери, — тётя Люда сунула ему один. Горячий, дрожащий комок, завернутый в розовое одеяло. Из-под края торчало личико — сморщенное, фиолетовое, с закрытыми глазами.
— Это... моя сестра? — Ваня осторожно тронул пальцем крошечную ладонь. Она тут же сжалась вокруг его пальца.
— Не одна, — фыркнула родственница. — Их тут три.
Третий свёрток, синий, прижимала к груди мама. Она стояла у стены, будто боялась сделать шаг. Глаза — пустые, как выцветшее небо.
— Где папа? — спросил Ваня.
Тётки переглянулись. Тётя Люда закусила губу.
— Ушёл, Вань. В день родов. Сказал... — она бросила взгляд на маму, — что не справится.
Ваня посмотрел на маму. Она медленно скалъзнула по стене на пол, не выпуская свёрток.
— Он вернётся?
Тётя Люда покачала головой.
— Собрал вещи утром. Бабка твоя звонила — сказала, пусть не ждёт.
Тут заорала одна из сестёр. Потом вторая. Потом третья. Мама зашевелилась, замотала головой:
— Надо... Надо их покормить...
Но она не встала. Тётя Люда вздохнула, взяла у Вани свёрток:
— Давай я. Ты иди, вскипяти чайник.
На кухне Ваня обнаружил коробку из-под торта, который был съеден ещё неделю назад — и вдруг понял, что это был последний торт, который купил ему отец.
Наверное, это и было прощание.
Квартира превратилась в конвейер по производству детского крика. Три кроватки, расставленные впритык, три бутылочки со смесью на кухонном столе, три пачки подгузников под кроватью. Мама двигалась как зомби — варила кашу одной рукой, другой качала люльку, а плечом придерживала телефон, где бухгалтер с работы орала про больничный.
Ваня научился многому. Например, менять подгузник за двадцать секунд — иначе начинался концерт. Или готовить манку без комочков — если они попадались, сёстры плевались и орали ещё громче. Его главным достижением стала система укачивания: одна сестра на руках, вторая — ногой качаешь кроватку, а третью просто трясёшь коленом, если сидишь рядом.
— Ты же мужчина теперь, — говорила мама, буквально засыпая перед тарелкой с супом.
Он и был мужчиной. В двенадцать лет — с потрёпанным справочником "Уход за младенцами", с расчётами, сколько смеси хватит до зарплаты, с бессонными ночами, когда надо было дежурить, чтобы мама хоть час поспала.
Через месяц раздался звонок. Незнакомый номер.
— Алло? — голос отца. Будничный, как будто он звонил из магазина спросить, не надо ли молока.
— Как дела?
— У нас тут три ребёнка! — прошипел Ваня, сжимая телефон так, что чуть не треснул корпус.
Пауза. На том конце фыркнули.
— Ну, ты справишься, — сказал отец и положил трубку.
Спал Ваня на лоджии. Мама утеплила её старыми одеялами, забила щели ватой, но к утру на стёклах всё равно нарастали ледяные узоры. Он лежал, смотрел в потолок и представлял, как отец сейчас развалился на бабкином кожаном диване. В четырёх комнатах. С телевизором на всю стену. С холодильником, полным еды.
Однажды ночью Ваня проснулся от странной тишины. В квартире не плакали. Он прильнул к стеклу — за ним кружил снег, а на подоконнике сидел воробей. Маленький, взъерошенный. Они смотрели друг на друга, и Ваня вдруг понял, что завидует этой птице.
Она хотя бы может улететь...
Отец
Он появлялся раз в году, как нелепый Дед Мороз – с покрасневшим носом, перегаром и кульками из «Фикс Прайса». Куклы в них стоили дешевле бутылки пива, но сёстры всё равно визжали от восторга – они ещё не понимали, что подарки должны быть не просто дешёвыми, а хоть немного выбранными с душой.
— Как учёба? — отец хлопал Ваню по плечу, оставляя липкий след от потных ладоней.
— Нормально, — бурчал Ваня, глядя, как тот достаёт из кармана смятую пятисотрублевку. «Подарок».
— Молодец.
Дальше начинался ритуал: отец шёл на кухню к маме, включался чайник, через пять минут раздавались крики. Ваня научился различать их по интонациям: сначала мама шипела что-то сквозь зубы, потом отец начинал орать про «сама виновата», а под конец гремела дверь. Раз – и квартира снова наполнялась только детским плачем.
Но в тот день Ваня не остался дома. Он надел куртку и пошёл следом, прячась за углами, как в плохом детективе. Отец зашёл в «Красное&Белое», вынес оттуда бутылку в чёрном пакете и сел на автобус.
Бабкина квартира была на первом этаже. Ваня стоял под окнами, под снегом, и смотрел, как там, за шторами, двигаются тени. Отец разливал что-то по рюмкам, бабка смеялась, показывая на что-то в телефоне. Потом они чокнулись. Потом ещё раз.
Окно было чуть приоткрыто, и Ваня слышал обрывки фраз:
— ...ну их нафиг, сами справятся...
— ...я же говорила, не женись...
— ...вот именно, выпьем за свободу...
На подоконнике у них стояли мандарины в вазочке и плитка шоколада. Ваня вдруг вспомнил, как сегодня утром разводил смесь водой – горячей не было, потому что сломался бойлер, а денег на ремонт не было.
Он простоял так, пока не замёрзли ноги. В квартире было светло, уютно и очень-очень тепло.
***
Звонок раздался в шесть утра. Ваня, только что уснувший после "ночной смены" с младшими сестрами, с трудом разлепил глаза. На экране высвечивалось имя: "Тётя Ира".
— Алё? — хрипло пробормотал он.
— Твой папа сдох.
Голос в трубке был таким же ровным, как если бы она сообщала прогноз погоды.
— И бабка тоже. Вчера вечером.
Ваня сел на кровати, сжимая телефон. Ледяная пустота разлилась по животу.
— Как?
— Отравились. Эта... как её... — в трубке шуршали бумаги, — "крутка", кажется.
Он знал, что это. В новостях каждый месяц говорили о новых жертвах палёного алкоголя. Дешёвая отрава в пластиковых бутылках с кривыми этикетками.
— Квартира теперь моя, — продолжила тётя Ира. — Документы уже оформлены.
Ваня молчал. Где-то на кухне звякнула посуда — мама готовила завтрак.
— Но я подумала... — тётка сделала паузу, будто раздумывала, стоит ли продолжать. — Ладно, потом поговорим. Приезжай сегодня после трёх.
Она бросила трубку.
Ваня сидел, уставившись в стену. На ней висела фотография — он в первом классе, папа с улыбкой держит его на плечах. В голове непрерывно стучало: "Сдох..."
Он вдруг вспомнил, как отец в прошлом году, пьяный, тыкал пальцем в эту самую фотку:
— Вот! Вот я каким был! А теперь... — и пошёл в разнос, орал про испорченную жизнь.
Теперь его больше не было.
Ваня встал, пошёл к окну. На улице светило солнце. Кто-то смеялся во дворе. Он не чувствовал ничего. Только странную, давящую тишину. И понимание, что теперь они с мамой точно одни.
Тётка пришла через полгода. В руках у неё были ключи и папка с документами.
— Ремонт сделала, — сказала она. — Всё, как полагается.
Мама молчала.
— Это вам алименты моего брата. За десять лет.
Она положила ключи на стол и ушла.
***
Ключи оказались холодными и невесомыми в руке. Ваня долго перебирал их пальцами, прежде чем вставить в скрипучую дверь.
— Ну... заходим, — прошептала мама за его спиной.
Дверь открылась с лёгким стоном, будто квартира не ожидала гостей.
Простор. Свет. Тёплый паркет под ногами.
Ваня замер на пороге, не решаясь сделать шаг. Солнечные лучи играли на свежевыкрашенных стенах, отражались в огромном зеркале в прихожей. Воздух пах краской и чем-то новым, незнакомым.
— Боже... — мама медленно прошла в гостиную, касаясь рукой мебели, будто проверяя, не мираж ли это.
Сёстры тут же рванули вперёд, как щенки, выпущенные на волю.
— Это моя комната? — визжала одна, влетая в первую же дверь.
— Нет, моя! — орала другая, толкая её в бок.
Третья просто села на пол в луче солнца и засмеялась.
Мама обернулась к Ване. В её глазах стояли слёзы, но губы дрожали в странной, неуверенной улыбке.
— Мы можем... продать её, — сказала она тихо. — Деньги... учёба...
Ваня покачал головой.
— Нет. Мы здесь живём.
Он подошёл к окну. Внизу кипел город — автобусы, люди, жизнь. Где-то там, за поворотом, осталась их старая лоджия с промерзающими стёклами. Им больше не нужно будет спать вповалку, есть на полу, прятаться от соседского шума.
— Ваня... — мама положила руку ему на плечо.
Он обернулся.
Сёстры носились по комнатам, кричали что-то про обои и кровати. Они не помнили отца. Не знали, как пахнет перегар по утрам, как хлопает дверь после пьяных скандалов.
И слава богу.
Ваня глубоко вдохнул. Воздух больше не пах старыми обидами.
— Пойдём, — он взял маму за руку. — Покажу тебе кухню.
За окном светило солнце. Впервые за долгие годы — их солнце.