На завалинке

В большом городе, в доме с окнами на шумный проспект, жил пожилой мужчина по имени Арсен Петрович Калитин. Когда-то он преподавал историю в университете, потом вышел на пенсию, а теперь проводил дни за компьютером. Он не был одинок — у него были три дочери, каждая из которых жила своей, взрослой жизнью. Но в последнее время Арсен Петрович чувствовал, что между ними выросла невидимая стена. Телефонные звонки становились всё короче, встречи — всё реже. И тогда он придумал нехитрый способ проверить, помнят ли его дочери...

Евгений Сергеевич возвращался домой после обычного рабочего дня, ничем не отличавшегося от сотен других. Он был архитектором в небольшом проектном бюро, и день выдался тяжёлым: заказчик в очередной раз перекроил техническое задание, коллеги спорили о планировке, а вечером навалилась привычная усталость, которую он обычно снимал сигаретой за сигаретой. В лифте, поднимаясь на девятый этаж старой панельной многоэтажки, он рассеянно смотрел на свой размытый силуэт в заляпанной дверце. Дома, повесив куртку на плечики, он прошел в прихожую и вдруг остановился...

Марфа Васильевна, восьмидесятидвухлетняя старушка, ютившаяся в малюсенькой однокомнатной квартирке на пятом этаже хрущёвки, последние два дня чувствовала себя так, будто в её размеренную, налаженную жизнь ворвался бес. Конечно, она понимала, что мысли о бесах — это от старости и усталости, но ничего другого на ум не приходило. Она читала молитвы — и утренние, и вечерние, и те, что бабушка когда-то нашептывала, — просила у Господа прощения за все грехи, вольные и невольные, но наваждение не проходило...

В тихом приюте при женском монастыре, который располагался на окраине небольшого древнего города, всегда царила особенная тишина. Она была не спокойной и умиротворяющей, какой обычно бывает в святых обителях, а какой-то тягучей, тяжёлой, словно в воздухе застыли тысячи невысказанных детских слёз. Эту тишину не нарушали ни птицы, ни ветер, ни даже шаги монахинь в их мягких кожаных туфлях. Она давила на уши, на сердце, на ещё неокрепшие души девочек, которые по разным причинам оказались здесь — в казённом доме с церковными сводами и строгими ликами святых на стенах...

В небольшом деревенском доме, где пахло свежеиспечённым хлебом и сушёными травами, наступал тихий зимний вечер. За окном кружил снег, укутывая землю белым покрывалом, а в комнате горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены мягкие золотистые тени. На широкой деревянной кровати, накрытой лоскутным одеялом, лежали три девочки — Ксения, Марина и Елена. Старшей было двенадцать, младшей — восемь. Они смотрели на мать большими любопытными глазами. — Мама, расскажи ещё, как ты была маленькой, — попросила Ксения, подперев щёку кулачком...

Май в том году выдался на диво сухим и жарким. Солнце палило так, что асфальт плавился, а воробьи купались в лужах, оставшихся после утренней поливки. Олег Миронов, шестиклассник с вечно взлохмаченными русыми волосами и оттопыренными ушами, досидел последний урок с единственной мыслью: скорее бы звонок. Он почти не слушал, что говорила Марья Ивановна про падежи, — всё его естество было устремлено к киоску с мороженым, который стоял на углу возле парка. Когда прозвенел звонок, Олег выскочил из класса пулей...

В одном не слишком большом городе, затерянном среди лесов и холмов средней полосы России, жил да был писатель по имени Игорь Алексеевич Трофимов. Надо сразу сказать, что писатель он был довольно неудачливый. Широкой публике его имя ничего не говорило, издательства отказывали одно за другим, а те редкие рассказы, которые всё же удавалось пристроить в тонкие литературные журналы с мизерными тиражами, приносили ему от силы на буханку хлеба да пачку дешёвых сигарет в неделю. Игорь Алексеевич не имел...

Вера всегда верила в стратегии и точные расчёты. Десять лет в маркетинге, десятки успешных проектов, сотни презентаций, на которых она управляла цифрами, как дирижёр оркестром. Её жизнь была безупречной, выверенной, как швейцарские часы. И такой же холодной. Пятнадцатого октября, в четверг, она проснулась без будильника — ровно в шесть утра, словно внутри работал маленький безотказный механизм. Квартира встретила её приглушённым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь шторы цвета топлёного молока...

Григорий Алексеевич Родионов вышел из своей старенькой «Лады» и огляделся. Дачный кооператив «Садовод» выглядел непривычно пустым для середины лета — обычно в выходные здесь кипела жизнь: стучали молотки, работали газонокосилки, из открытых окон доносился смех и звон посуды. Теперь же стояла странная, настороженная тишина. Будто все притаились за своими заборами, боясь взглянуть на то, что осталось от участка номер двенадцать. Григорий тяжело вздохнул, взял из багажника пакет с гостинцами (банка кофе, коробка конфет, бутылка хорошего коньяка) и направился к калитке, покосившейся на одной петле...

В одном из спальных районов мегаполиса, в квартире на десятом этаже типовой многоэтажки, жил молодой человек по имени Борис. Ему было чуть за тридцать, он работал дизайнером в рекламном агентстве «Мегаполис-Медиа», и вся его жизнь напоминала бесконечный, монотонный фильм, в котором не случалось ничего, кроме работы, вина и бессонных ночей перед экраном телевизора. Борис не любил своё существование, но и не знал, как его изменить. Он просто плыл по течению, изредка делая глоток красного вина и затягиваясь сигаретой, чтобы притупить чувство пустоты, которое давно поселилось в груди...

Павел Сергеевич каждое утро выходил из своей обшарпанной хрущёвки и шёл на работу в городской архив. Путь его лежал через центр — мимо стеклянных офисов, дорогих бутиков и нарядных молодых людей, которые, казалось, сошли с глянцевых страниц журналов. Павел смотрел на них, опустив голову, и чувствовал себя жалким, старым, никому не нужным. Было ему пятьдесят три года. Спина болела после каждой зимы, на левом боку образовалась грыжа, а глаза слезились от яркого света. Когда он встречался взглядом с...

В огромном зале с высокими стрельчатыми окнами, через которые лился мягкий золотистый свет, собрались люди. Их было около тридцати — мужчины и женщины разного возраста, от юных студентов до седых старцев. Они сидели на деревянных скамьях, расставленных полукругом, и с тревогой поглядывали на возвышение в центре. Там, в простом кожаном кресле, расположилась та, кого они привыкли называть Хранительницей. Её имя было София. София не принадлежала к людям. Точнее, она когда-то была человеком, но тысячелетия...