Глава 82
Майору Прокопчуку было трудно придумать против военврача Соболева что-нибудь эдакое. Но всё-таки одна мыслишка появилась. Пришлось срочно вернуть Пантюхова и объяснить, что надо сделать. Услышав новый приказ, сержант осклабился. Идея Евграфа Ренатовича ему очень понравилась, и он решил подойти к делу очень ответственно, поскольку помнил, что у майора он сидит на очень крепком поводке, и стоит тому слово сказать, и он, Тимур Пантюхов, из армии вылетит с треском прямиком на скамью подсудимых.
На следующий день, когда следователь военной прокуратуры Багрицкий снова прибыл, как и обещал, в прифронтовой госпиталь, к нему неожиданно подошёл раненый боец с перебинтованной головой. Назвался старшиной Ермоленко и попросил его выслушать. Хоть внешний вид страдальца и вызывал у Клима Андреевича неприятные ощущения, – у бойца всё лицо было обмотано бинтами, из-под которых сверкал карий глаз, – ему пришлось отойти с ним в сторонку.
Там, сбивчиво и путано, но в целом понятно, «мумия», как его окрестил про себя следователь, рассказал о том, что слышал разговор военного врача Соболева с каким-то раненым бойцом. Тот очень не хотел возвращаться обратно на фронт и предложил капитану триста тысяч рублей, чтобы тот помог ему получить «белый» билет.
– Лечащий врач здесь, в госпитале, такие вопросы не решает, на этот счёт имеется специальная комиссия… – начал было Багрицкий, но старшина его не слишком вежливо прервал:
– Да знаю я! Но за деньги Соболев обещал похлопотать. Сам тот боец из Питера, и военврач ему так сказал: «Ладно, ты накинь ещё сотку, и я переговорю с кем надо, есть у меня завязки в клинике имени Земельского».
– Земского, – автоматически поправил капитан и тут же дёрнулся. «Чёрт бы подрал их там всех! – подумал он. – Я так и думал, что этот доктор Соболев наверняка связан с Печерской! Он ей поставляет раненых, она там благодаря своим связям и мужу звонит куда надо, и готов очередной белобилетник. Вот же гадины! Ну ничего, я размотаю этот змеиный клубок!»
– Ну, вам виднее, товарищ капитан, – сказал пациент. – Ладно, мне на перевязку пора, башка трещит. Вы уж там разберитесь с этим Соболевым, он же натурально предатель! Ослабляет обороноспособность нашей Родины!
– Постой. Как тебя найти? – спросил Багрицкий.
Старшина ответил, что надо обратиться к военврачу Жигунову, тот знает, поскольку сам он страдает из-за ранения провалами в памяти.
– Найду обязательно. Дашь официальные показания под протокол.
– Есть, товарищ капитан! – сказал Ермоленко и, сильно припадая на правую ногу, – «мне в бедро попал осколок», – удалился.
Пока Багрицкий, внутренне торжествуя, предвкушал, как отправит военврача Соболева под суд военного трибунала и добьётся через знакомого военного прокурора, чтобы капитанишку обвинили, ни много ни мало, в государственной измене, а потом и дали пожизненный срок, старшина Ермоленко скрылся за палатками. Потом он, воровато оглядевшись, нырнул под маскировочную сеть, накрывающую небольшую палатку, где хранился сельхозинвентарь: лопаты, грабли и прочее, – хочешь не хочешь, а территорию госпиталя требовалось периодически приводить в благообразный вид.
Там раненый быстро снял с себя бинты, переоделся, а наружу уже вышел сержант Пантюхов. Он совершенно спокойно прошёл мимо следователя Багрицкого, и тот естественно не узнал в бравом воине недавнего хромоножку с перебинтованной головой. Тимур был собой чрезвычайно доволен. Три года, проведённые в театральном училище, откуда его попёрли за неуспеваемость и отсутствие таланта, прошли всё-таки недаром. Кое-чему он научился, и потому к приказу майора Прокопчука, – подкинуть Багрицкому пищу для размышлений, – отнёсся творчески.
Работать на Евграфа Ренатовича недоделанному артисту, что и говорить, было противно. Но куда страшнее казалось возвращение на передовую, откуда миномётчик уехал раненым в руку. Рана давно затянулась и больше не болела, и чёрт дёрнул сержанта за неделю до выписки стянуть у медсестры несколько ампул наркосодержащего анестетика. Хотел Тимур использовать их, чтобы кайф словить, – так ему понравились местные обезболивающие препараты, а вместо этого был пойман Прокопчуком, который, оказывается, всё видел и даже заснял на телефон.
Евграф Ренатович, натурально угрожая сержанту табельным пистолетом, отвёл в свою палатку и на смартфон заставил во всём признаться. Что он, сержант Пантюхов, украл и так далее… Тимур отнекиваться не стал. Была мысль дать этому майору по рогам, разбить телефон и свалить, но кому поверят? Старшему офицеру или простому миномётчику? Решил не выделываться и уже готовился было отправиться в места не столь отдалённые, как Прокопчук неожиданно ему предложил… переквалифицироваться с санитары:
– Пройдёшь небольшие курсы, я тебе в этом помогу.
– Что надо будет взамен? Если с вами это самое, – он сделал неприличный жест, – но нет, я баб люблю.
Прокопчук поморщился.
– Нет, будешь в госпитале моими глазами и ушами. Рассказывать, что и как.
– Стукачом, что ли? – скривился сержант.
– Да. Но выбор у тебя невелик. Или соглашаешься, или я эту видеозапись отправлю в военный следственный комитет. Там на тебя не только эти ампулы повесят, но ещё и пару коробок, а пойдёшь ты по статье за хранение, распространение и организацию наркобизнеса. Вплоть до пожизненного.
Ничего Пантюхову не оставалось, как согласиться. Поначалу ему было противно заниматься тем, чем пришлось. Таскать раненых, ощущая запахи крови и прочие, порой жутко неприятные, которые встречались и на передке, но не в таких количествах. Водить раненых до туалета и обратно, выносить «утки» и прочее. Но страх оказаться за решёткой был сильнее. Да и Прокопчук ничего особенно не требовал. Никаких письменных рапортов. Сержант приходил, рассказывал и уходил.
Капитан Багрицкий тем временем снова явился к начальнику госпиталя. Подполковник Романцов встретил его спокойно, потом стал вдруг извиняться и сообщил, что вчера ещё организовал проверку и выяснил: медкарта полковника Кручёных «чудесным образом» уцелела. Он протянул её следователю, и Клим Андреевич забрал документ.
Романцов подумал было, что после этого ядовитый капитан уйдёт, но тот, как вчера, уселся за стол для совещаний и спросил:
– Вам известно что-нибудь о нелегальной деятельности капитана медицинской службы Соболева?
У Олега Ивановича отпала челюсть
.
– О чём? – спросил он.
– Товарищ подполковник, – сказал Багрицкий. – Давайте, как говорил сатирик Задорнов, не будем лохматить бабушку. Мне прекрасно известно о той трепетной привязанности, которую вы испытываете в отношении военврача Соболева. Как вы его ласково называете при общении? Сынок?
– Капитан! Вы забываетесь! – возмутился Романцов, надеясь сбить спесь с Багрицкого, но тот нисколько не смутился, насупился и прорычал:
– Нет, это вы забываетесь, господин бывший заведующий сельской поликлиникой! Здесь СВО и действуют законы военного времени, а вы покрываете преступника!
Олег Иванович постарался взять себя в руки, поняв, что перед ним, чёрт бы его побрал со всеми потрохами, тёртый калач. Такого глоткой не возьмёшь и не понятно вообще, какие могут быть на него методы воздействия: сидит, морда стальная, желваки под кожей играют, весь из себя такой… «Особист», – пришло на ум точное слово.
– Насколько я знаю законы, товарищ следователь, преступником в нашей стране человека может объявить только суд. Доктор Соболев – прекрасный человек и профессионал, и он никогда не был замечен в чём-то предосудительном.
– Тот факт, что вы кое-чего не знаете о своём подчинённом, говорит о вас не лучшим образом, – загадочно произнёс Багрицкий. – Теперь выделите мне помещение, я буду работать с медкартой полковника. Да, и вот ещё что. Принесите мне медкарту старшины Ермоленко.
Скрепя сердце, Романцов нашёл для следователя небольшую жилую палатку, которая пустовала из-за нехватки кадров. Выйдя оттуда, он направился прямиком к Соболеву, ощущая странное дежавю. Вчера было то же самое. Вытащив капитана из блока, где лежали выздоравливающие, начальник госпиталя отвёл его в сторону и спросил:
– Дима, я знаю, что ты можешь промолчать. Но поверь, будет только хуже.
– Не понимаю вас, Олег Иванович, – поднял брови капитан и потянул носом: неужели Романцов нарушил свой «сухой закон»?
– Приехал опять этот следак Багрицкий. Намекнул, что за тобой водятся какие-то криминальные делишки.
– Никогда ничего не было. Можете удостовериться в клинике имени Земского.
– Дима, какого чёрта! – возмутился подполковник. – Сейчас законы такие, что можно от уголовной ответственности уйти, если согласишься воевать! Но я не об этом. Я про делишки сегодняшние. Скажи: ты что-то украл? Помог кому-то инвалидность получить? Совершил медицинскую ошибку? Допустил халатность?
Изумлённый военврач слушал, слушал, а потом не выдержал:
– Ну хорошо. Я готов во всём признаться.
Романцов замер с приоткрытым ртом.
– 22 января. Я в форме стою возле Боровицких ворот. Когда мимо едет кортеж, открываю стрельбу с обеих рук. Выпустил четырнадцать пуль…
– Военврач Соболев! – рявкнул подполковник, догадавшись, что Дмитрий его разыгрывает, представляясь человеком, который в 1968 году покушался на жизнь генсека Брежнева. – Прекратите паясничать и чушь пороть!
– А вы прекратите меня расспрашивать обо всякой ерунде! – строго сказал Дмитрий. – Я никогда ничем незаконным не занимался и не собираюсь. Есть доказательства? Пусть предъявляют. Честь имею кланяться! – он вытянулся, кивнул (если бы был обут в сапоги, ещё бы и каблуками звонко щёлкнул) и удалился.
– Шут гороховый, – прошептал незлобиво Романцов. Он уже трижды пожалел, что решил вот так, с наскока, поговорить с Соболевым на довольно-таки щекотливую тему. Просто не было у Олега Ивановича опыта в подобных вещах, не приходилось раньше кого-то о криминале расспрашивать. Только теперь он понял вдруг, что никто ничего и не скажет. Обозвав себя нехорошими словами, он вернулся в кабинет, мечтательно подумав о томящейся в сейфе бутылочке коньяка.
Промаявшись полчаса, – пытался заниматься документами, но из головы не выходила вся эта неприятная история, – он вдруг подумал, что хорошо бы переговорить с кем-то, кто хорошо знает Соболева. А кто лучше подходит для беседы, чем военврач Жигунов? Романцов приказал помощнику вызвать капитана к себе, и когда тот явился, завёл с ним разговор, произнося слова вкрадчиво:
– Денис, понимаешь, тут такое дело… Поступила информация, что наш коллега, Дима Соболев, он… как бы это помягче сказать… занимается какими-то незаконными делами. Ты знаешь: я всегда высоко ценю капитана как профессионала и потому теперь хочу ему помочь. Ну, как бы это… прикрыть, что ли. Если он, конечно, ничего такого опасного не содеял. У нас тут следователь работает, копает под Соболева. Очень сильно, как трактор. Тут одно из двух: либо мы с тобой нашему коллеге поможем, либо он сядет надолго.
Гардемарин во все глаза смотрел на начальника госпиталя, но ничего понять не смог. В том и признался, добавив, что военврач Соболев – честнейший человек, никогда ничего не брал лишнего.
– И я никогда не слышал, чтобы он там договаривался с кем-то о чём-то незаконном и прочее, – встал Денис на защиту друга (таковым он до сих пор считал Диму и искренне не понимал, почему тот стал к нему относиться намного холоднее).
– Ты уверен? – спросил Романцов.
– На все сто, как патологоанатом.
Олег Иванович поморщился.
– Ну это здесь при чём?
– Вы же знаете, – осклабился Жигунов, – это единственные врачи, сто процентов уверенные в диагнозе.
Подполковник трижды сплюнул через левое плечо и постучал себе по лбу. Гардемарин на это усмехнулся.
– Ладно, иди и подумай. Может, с ним сам поговори. Я пробовал, он ушёл в отказ. Но ты его вразуми, Денис: если он натворил чего, так лучше мы тут, в своём узком кругу разберёмся по-тихому, чем военная прокуратура из него всю душу вытрясет. Всё, свободен.
– Есть! – ответил Гардемарин и вышел.
Оставшись один, Романцов позвал помощника и спросил, где медкарта старшины Ермоленко, которую он затребовал полтора часа назад.
– Сержант! Пулей! – возмутился начальник госпиталя.
– Так я сходил уже, товарищ подполковник! – ответил Свиридов. – Раненый с такими данными к нам не поступал.
Романцов похлопал глазами.
– Что это значит? Хорошо искали? Может, пропустили?
– Никак нет. Тщательно, по компьютеру. Сверились с бумажными медкартами. Нет у нас такого раненого.
– Что за дичь тут творится вообще? – приглушённым голосом произнёс подполковник и отпустил сержанта, потом подошёл к сейфу, наплевав на собственный приказ по госпиталю достал бутылку коньяка, открыл и сделал три крупных глотка. Потом поморщился, занюхав рукавом, убрал посудину, запер железный ящик и пошёл пройтись по территории.
Но как следует подумать о происходящем не довелось, поскольку Романцов увидел доктора Прошину, которая сидела на скамейке под маскировочной сетью, подняв лицо к небу и закрыв глаза. Олегу Ивановичу даже показалось сначала, что ей стало плохо, но подойдя ближе понял: она просто отдыхает, дыша свежим, в отличие от внутренних помещений госпиталя, воздухом.
– Добрый день, Екатерина Владимировна, – поздоровался подполковник.
– Здравия желаю…
– Ну, зачем же так официально, – улыбнулся Романцов. – Мы же здесь коллеги, медицинские работники.
– Но служим в армии, разве не надо соблюдать Устав, субординацию?
– Насчёт субординации, то если хотите, а уставщина… знаете, я же человек гражданский, сам никак не привыкну. Вот, дали погоны подполковника, сказали за выслугу лет, а сам со времени учёбы в медакадемии числился в запасе.
Прошина не знала, что ответить, и промолчала. Так они сидели несколько минут, пока Романцов, так и не придумав, как быть дальше, ушёл. Ему было грустно. «Совсем разучился за женщинами ухаживать, – подумал с горечью, – даже не знаю, о чём разговаривать». И тут же переключился на рассуждения о том, что если в госпитале не было никакого старшины Ермоленко, значит, кто-то себя за него выдавал.
Оставалось понять, как это выяснить. Будь здесь камеры видеонаблюдения, совсем другое дело. Но госпиталь – военный объект, как ни крути, а военные страшно не любят, когда за них действиями наблюдает оптика. Это вызывает в их душе тревогу, потому что знают: противник может подключиться к трансляции и использовать в своих целях.
Романцов подумал было, не стоит ли ему переговорить с майором Прокопчуком? Он всегда казался Олегу Ивановичу человеком ушлым, хитрым. Может, подскажет чего? Но вспомнилось, как сильно Евграф Ренатович ненавидит военврача Соболева, завидует ему. «Так, может, он сам представился старшиной? – рассудил подполковник и тут же эту мысль отогнал. – Ни за что. Прокопчук тот ещё жук, но артист из него никакой, а тут явно человек с задатками нужен».
Спокойствие Романцова прервал помощник. Прибежал и сообщил:
– Вас срочно требует к себе следователь Багрицкий!