«Кругом, возможно, Бог» - эту строчку поэта-обэриута Александра Введенского можно было бы взять эпиграфом ко многим полотнам Михаила Шварцмана (1926 – 1997). Едва ли не самого цельного советского нонконформиста 1960-80-х годов. «Бог, Ты, может, отсутствуешь?» - в тревоге спрашивал Введенский. Но Шварцман, кажется, видел Его повсюду.
Но как изобразить то, что изобразить невозможно? Художник дает нам знаки. Или, как сам он называл свои работы, «иературы» - беспредметные «указатели» к неназываемому.
Картины порой могут носить абсолютно «земное» название – например, «Галочий крик на рассвете», но примет земного и реального здесь нет. Только на раннем этапе, в циклах «Остранение» и «Лики», Шварцман изображал странные фигуры, напоминающие одновременно и иконописные образы, и картины Модильяни.
Дальше была территория, где у него в нашей стране не нашлось ни предшественников, ни последователей. Впрочем, его молодой тезка Шемякин, сильно впечатленный работами мастера, одно время находился под таким сильным влиянием старшего современника, что европейские обвиняли его в подражательстве. Но именно он сделала немало для того, чтобы Михаила Матвеевича по-настоящему узнали и оценили на западе.
Кстати, Шемякин всегда называл его «величайшим христианским художником». Живописца, у которого нет ничего похожего на вершины вершин христианского искусства – «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля, Изенгеймский алтарь Грюневальда, «Возвращение блудного сына» Рембрандта. В шемякинской оценке была излишняя категоричность, но он правильно уловил, что иературы имеют мало общего с абстракциями Малевича и Филонова. Это не наполнение старых иконописных форм новым «революционным» содержанием, но возвращение к исконному смыслу.
Христианство Шварцман принял довольно поздно, в 42 года, но называл себя христианином «по зову сердца». И о России говорил и писал не казенным языком патриотических лозунгов. Это были его, выстраданные слова: «Нас гонят из России. Но кто? Леса, поля, реки не гонят нас… Облака, воды, вы бежите в нас и над нами, но вы гоните нас из России только в небо».
Эта «тайная свобода» творчества, веры и любви и была его «внутренней эмиграцией». Как комната в коммуналке была единственной мастерской на долгие десятилетия. Ситуация изменилась лишь в 1990-е, когда до «изгнания в небо» оставались считанные годы.
