Из воспоминаний графини А. Д. Блудовой (продолжение)
У деда моего, князя Андрея Николаевича Щербатова была еще другая дочь Анна, и в ней и через нее соединяются лучшие родственные воспоминания семейства матери моей и семейства моего отца (Д. Н. Блудов).
Его мать, Екатерина Ермолаевна Блудова, имела редкое счастье, которое достается только избранным немногим: у нее был друг, не в светском смысл слова "подруги или приятельницы", но искренний, неизменный друг, с которым она делилась мыслями и чувствами, с которым виделась ежедневно и от которого не имела ничего скрытого.
Этот друг была графиня Анна Павловна Каменская, жена фельдмаршала (Каменского), мать Николая Михайловича (Каменского), командовавшего армией в Финляндии и на Дунае.
Их дома в Москве были очень близки, и калитка из сада Каменских открывалась в сад Блудовых, так что соседки ходили друг к другу беспрестанно, без того этикета и сборов, которые в то время требовались при всяком выезде в карете для женщин высшего общества. Дружба эта перешла и на второе поколение, и отец мой, сестра его и все ее дети, до конца жизни графини Каменской, были всегда у нее на ноте самых близких, любимых родственников.
Графиня Анна Павловна Каменская была одна из первых красавиц своего времени, благородная душой, добрая сердцем, мягкая нравом. О ней все знавшие ее помнят, как об ангеле во плоти. В замужестве она не была счастлива, и крутой, деспотический характер мужа много заставил ее страдать.
Сверх того у него была известная всем, нагло выставленная на свет, связь с простой, злой женщиной, к которой он уезжал беспрестанно в деревню на целые месяцы, когда не был в Петербурге или в армии, оставляя графиню Каменскую одну в Москве; но она никогда не заслужила ни малейшего упрека, никогда злословие не касалось ее.
Такие две женщины, как она и бабушка моя, Катерина Ермолаевна, должны были пополнять друг друга в моральном отношении, и твердость характера, превосходство ума Катерины Ермолаевны давали ей большое влияние на графиню Каменскую. Одна дочь (здесь Мария Михайловна), тоже несчастная в замужестве, и двое сыновей составляли семейство Каменских.
Сергей (Михайлович Каменский), старший, с недостатками отца, но без его талантов, был однако любим матерью (многие даже думали, что он был ее любимым сыном) и, странным образом, она видела в блистательной карьере младшего сына (Николая Михайловича), перегнавшего его по службе, что-то вроде несправедливости судьбы. Она уговорила главнокомандующего дать старшему брату случай отличиться и показать те военные способности, которые она воображала врожденными во всех членах их семейства.
Этот случай, как уверяли, думал ему доставить брат его при осаде Рущука. Известно, какие бедственные последствия имело это распоряжение (?). Сергей Михайлович, подобно отцу, жил дурно с женой, от которой имел двух дочерей, умерших девицами. До старости лет жил он разгульной жизнью в Орле и в своем имении (Сабурово-Каменское), в той же губернии, и славился особенно своим домашним театром и всем, что обыкновенно соединялось с этими труппами крепостных актеров и актрис.
Он издержал на это удовольствие все огромное богатство отцовское и, не жалея денег на этот предмет, хотел купить славного актера Щепкина (Михаил Семенович) у его помещика, как тот сам рассказывал; но несколько почитателей его таланта сложились и выкупили харьковскую театральную знаменитость, сделавшуюся в последствии знаменитостью для всей России.
После смерти первой жены, урожденной Ефимовой, Сергей Михайлович женился на молодой, хорошей собой, вдове Кириловой, от которой имел много детей; теперешние графы Каменские - его сыновья и внучата. Один из сыновей, Андрей, способный, красивый собою, напоминавший по наружности знаменитого дядю, выбрал было военное поприще для службы, но недолго оставался в ней, женился, уехал в деревню и умер в молодых летах, в расстройстве ума.
Другие, кто умер, кто остался в живых, недолго служили, и особенного ничего не слыхать о них, если не верить молве об ужасном преступлении, совершенном в Смоленском земстве, которое, к несчастью, приписывают одному из них.
Сам фельдмаршал (М. Ф. Каменский), известный в истории как человек с истинным талантом военачальника, был настоящим большим барином того времени, позволявшим себе все, что его богатство, его сан, его положение в свете могли доставить ему к удовлетворению его прихотей и к наслаждению материальной жизнью.
Сластолюбивый деспот, он, как многие богачи того времени, был неразборчив в своих связях, и наконец подпал под влияние грубой, даже некрасивой женщины и, как уже сказано, проводил с ней в деревне все свободное от службы время; в Москве же, в своем законном семействе, он являлся каким-то повелителем, грозою всех домашних.
Строгая чистота, спокойное достоинство Катерины Ермолаевны Блудовой были для него особенно антипатичны, а нежная дружба, ежедневные свидания с его женой были ему так противны, что две приятельницы запирали калитку между своими садами, и посещения их делались формальными визитами, как скоро фельдмаршал являлся в свой дом на Смоленском бульваре.
Впрочем, надобно заметить, что первое охлаждение между ним и женой произошло от вмешательства одной из ее родственниц и, может быть, без этого вмешательства, ее кротость и красота взяли бы верх над его наклонностями. Как бы то ни было, однако, его любовная связь погубила его.
Богатство и власть, которой наделял ее фельдмаршал в своем имении, не удовлетворяли его любовницы: ей захотелось положения честной женщины, т. е. ей захотелось выйти замуж, и предметом этой законной любви, или этого расчёта, она избрала полицейского чиновника, а средством к достижению цели - убийство.
Обещанием наград и надеждой на безнаказанность она уговорила одного молодого парня из дворовых, не любивших вообще своего крутого помещика, разрубить ему череп топором в лесу, через который он ехал зимою в санях; кучер был соучастником, или, по крайней мере, не защитил барина, и оба приговорены были к заслуженной казни (за убийство фельдмаршала М. Ф. Каменского, в 1809 году); но сама виновница кровавого преступления осталась в стороне, благодаря протекции полицейского, за которого она вышла замуж.
От нее был у фельдмаршала сын незаконный и потому не носивший титула графского, но названный, однако Петром Михайловичем Каменским. Он в молодости показал замечательные военные способности и страстную любовь к военному делу.
Брат его, главнокомандующий, взял его к себе в адъютанты; после его смерти он прослужил и отличился, сколько можно, в малых офицерских чинах, в кампаниях от 1812 до 1815 года, и уже после войны, за какую-то погрешность против дисциплины, был сослан в одну из крепостей внутренних губерний России; там он утонул, как говорят, случайно, купаясь; иные думают, что он утопился от уныния и скуки.
Наконец, самый даровитый член семейства Каменских, молодой главнокомандующий, тоже погиб в цвете лет насильственной смертью. Николай Михайлович Каменский, с блистательными способностями, не наследовал от отца ни его крутого нрава, ни его привычек. Он воспитывался в Петербурге в кадетском корпусе и был поручен попечению дяди, князя Щербатова.
Он был хорош собой, талантлив, пылок, благороден, и скоро сделался самым искренним другом своей молодой кузины, княжны Анны Андреевны. Она до конца жизни (пережила его на 37 лет) вспоминала о нем с искренней дружбой; он был ее доверенным другом, знал о любви Дмитрия Николаевича Блудова, и со своей стороны употребил все усилия к преодолению препятствий в их свадьбе.
Он тем горячее сочувствовал Дмитрию Николаевичу, что сам был влюблен в подругу своих кузин, дочь немки ключницы или кастелянши. Елизавета Карловна жила, воспитывалась и выезжала в свет с княжной Анной Андреевной. Ее красота, добронравие, образованность и равенство в обхождении с ней семейства Щербатовых и их посетителей, заставили молодого графа совершенно забыть ее происхождение.
Ежедневные свидания, естественное сближение между ними, не обращали на себя внимания в доме, где привыкли смотреть на Елизавету Карловну, как на родную; и княгиня Щербатова тогда только догадалась о любви племянника, когда узнала, что он собирается увезти ее и обвенчаться с ней.
Тогда все неодолимые препятствия к такой развязке, при характере фельдмаршала, вдруг стали ясны в глазах княгини. Предвидя беду, она обратилась к самой матери Елизаветы Карловны. Выманить согласие у фельдмаршала и даже у матери была бы пустая попытка, а обойтись без этого согласия было бы слишком опасно: фельдмаршал не остановился бы ни перед какой крайностью, разжаловал бы сына в солдаты, сослал бы его, а что бы было с несчастной, непризнанной женой!
Мать очень хорошо поняла опасность; но, видя, что никакие мольбы и увещания не действуют на влюблённого юношу, решилась на принудительные меры с дочерью и выдала ее замуж за другого жениха, молодого офицера с состоянием, по имени Кислинского.
Горе, негодование, отчаяние молодого Каменского только усиливали его любовь к похищенной у него женщине, и тронули ее. Они были разлучены не на долгое время, сошлись опять, и уже только смерть Елизаветы Карловны положила конец их любви.
Лета проходили, и графиня Каменская уговаривала, упрашивала сына жениться; но он всю душу отдал этой первой и последней любви, и устроенная по расчётам, или удобству, женитьба была ему противна, даже после смерти Елизаветы Карловны. Между тем, мать его в Москве выбрала ему знатную, богатую невесту, добрую, с нежным сердцем, с пламенным воображением, но необыкновенно дурную собой, графиню Анну Алексеевну Орлову-Чесменскую.
Она полюбила Николая Михайловича; его красивая наружность, ловкость, воинская слава, все в нем пленяло ее; но в ней было болезненное сознание своей непривлекательности и неотступная мысль о корыстолюбивых планах своих женихов; говорят, что незаконный сын ее отца, с которым она была на братской ноге, тоже способствовал по своим расчётам такому недоверию.
Она, может быть, видела и холодность к себе Николая Михайловича, чувствуя, может быть, в сердце, что у него все нежные чувства схоронены были навсегда. Как бы то ни было, любя его романической любовью, она, однако отказала ему, когда, перед отъездом его в армию, мать уговорила его свататься.
Отказ был так неожиданен, душевное расположение графини Орловой так известно графине Каменской, что даже образ в богатой ризе, весь в жемчугах и дорогих каменьях, был уже приготовлен для благословления сына на женитьбу. Этим образом она впоследствии благословила мать мою, когда та выходила замуж; этой же иконой Божьей Матери «Утоли мои печали» батюшка благословил моего старшего брата Андрея на брак с дочерью графа Альтена (Ганноверца).
Я упоминаю об этих подробностях, потому что, по замечанию одного английского путешественника, фамильные иконы, переходящие из поколения в поколение, отцовское благословение, занимают, или занимали доселе в старых дворянских семьях, равно как и в зажиточных дворах крестьянских, место старой библии в английских семьях и фамильных портретов западной Европы. Они и святыня родовая, и родовое приданое.
Как бы ни было, фамильные иконы составляют часть, весьма немногочисленную, древностей русских непроданных и неистребленных беспечностью и нерадением нашим. Графиня Орлова отвергла Каменского, но по смерти его не могла утешиться и, отказавшись навсегда от замужества, посвятила всю жизнь свою на дела богоугодные, на молитву и на украшение и обогащение обителей иноческих и церквей, замаливая грех отца и утоляя горесть и любовь собственного сердца.
Тогда, однако, Николай Михайлович не мог угадать, как верно и неизменно он был любим в то само время, когда его удаляли. Гордость его страдала, и щекотливость благородного сердца оскорблена была мыслью, что на него должны смотреть, как на человека, гоняющегося за невестой-миллионершей. Он был расстроен и не в духе, когда прощался с матерью, сел в коляску, чтобы ехать в армию, и в это время юродивый подошёл к экипажу и протянул к нему руку с платком, говоря: - На, возьми на счастье! Добрый путь!
Каменский знал юродивого, бывшего часто в их доме, улыбнулся ему приветливо и взял платок. Но ему не верилось в счастье, было тяжело на душе, а мысли были взволнованы самоупреком за слабость, с которой согласился он сделать предложение, за самолюбие, а не любовь, которое страдало от отказа. Он взял платок, чтобы не обидеть бедного юродивого, но тут же машинально передал его своему адъютанту, - а этот адъютант был Закревский (Арсений Андреевич).
Домашние Каменских, вздохнули, и всегда потом рассказывая этот случай, замечали, как их любимый граф, предмет их гордости и славы, передал свое счастье Закревскому, и уже не возвратился живым на родину.
Когда вскрыли его тело, открыли следы отравления. Его привезли в Россию и похоронили в орловском имении подле отца; но мать просила, чтобы сердце было отдано ей; оно хранилось в приходской церкви ее дома в Москве, пока она была в живых, а после ее смерти, по ее просьбе, похоронено с нею на кладбище в Девичьем монастыре, где она указала себе могилу, возле друга своего, Катерины Ермолаевны Блудовой.
Графиня А. А. Орлова умерла более 30 лет спустя после смерти графа Каменского; но еще в последних годах своей жизни, всецело посвященной добрым делам и молитве, она в душевных излияниях с одной верной подругой своей молодости (г-жой Герар) вспоминала о Каменском, об этом умершем, отвергнутом ею женихе, со всей горячностью, со всем у влечением любви двадцатилетней девушки.
Ни холод лет, ни время, ни пост, ни молитва, ни смерть, ничто не охладило любви сильной и гордой, которая не позволила принять его руки, при мысли, что его сердце схоронено в могиле другой, любимой им женщины.
Графиня Анна Алексеевна была вообще недюжинная натура; и, не смотря на ее далеко некрасивое лицо и ничем незамечательный разговор, было для меня что-то привлекательное в ней, какая-то искренность, теплота, простота, и то, что так непереводимо хорошо выражается по-английски словом earnestness.
Но все рассказанное выше случилось впоследствии; в конце же царствования Екатерины, в кратковременное царствование Павла и в первые года Александра, дом Каменских, по рассказам современников, был типом московского барского дома, с неумолимым деспотизмом хозяина, с аристократическим этикетом запада, и вместе с добродушием русским, перед которым исчезали и гордость и этикет.
Няни, мамы, турчанки, т. е. взятые в плен турецкие девушки, подаренные по возвращении из армии наших военных знакомым дамам, крещеные ими в христианскую веру и кое-как воспитанные, калмычки, карлицы, горничные и сенные девушки, которые при свадьбах, пели русские обрядовые песни, как в древние времена, или как и ныне у крестьян, - все это сливалось во многих знатных домах со всеми утонченностями западной роскоши и светскости.
На домашнем театре любители, родственники и родственницы графини Каменской играли комедии Вольтера и Мариво; когда дочь фельдмаршала выходила замуж, горничные девушки и приживалки пели свадебные песни ежедневно во все время между помолвкой и свадьбой, до того что, наконец, графинин попугай выучил напев и некоторые слова так твердо, что продолжал петь их, когда невеста уже давно была замужем за Ржевским (Григорий Павлович).
В этой среде сохранялась все-таки русская жизнь; а любовь к отечеству и строгость нравов отличали графиню Каменскую столько же, сколько и бабушку мою, Катерину Ермолаевну. По всем рассказам, слышанным мною об этих двух женщинах, они представляются мне, среди обстановки XVIII-го века, в строгом и вместе кротком образе тех первых христианских жен Рима, в которых соединялось стоическое достоинство древних матрон с чистотой апостольского типа супруги и матери. Но возвращаюсь к моему деду князю Андрею Николаевичу Щербатову.
С другой кузиной, своей графиней Варварой Петровной Шереметевой он не был так близок как с Анной Петровной; однако отношения их были добрые, родственные и тоже продолжались между семейством ее и моим несколько поколений. Она вышла замуж за графа Алексея Кирилловича Разумовского. Одна дочь ее, Варвара Алексеевна, была за князем Репниным; другая, Екатерина Алексеевна, за Сергеем Семеновичем Уваровым, с которым мы, поэтому считались в родстве, и это отчасти сблизило его с отцом моим в их молодости.
Истинно братское отношение к графу Николаю Петровичу Шереметеву дед мой сохранил во всю свою жизнь; и от этой сердечной дружбы наши семьи остались так близки доныне, хотя родства уже более не доищемся с нынешним поколением, разве какой ирландец станет считать степени родства (an Irish cousin).
Дед мой, князь Андрей Николаевич приехал на службу в Петербург, когда во всех сердцах возрождалась надежда на спокойствие и славу. Елизавета Петровна была любима русскими, как дочь Петра и как представительница русского начала, после долгого правления иностранцев: знали, что она более гордилась тем, что она дочь Петра, реформатора и героя, нежели тем, что она дочь императора великой державы; знали, что она будет приближать к себе бывших сподвижников отца; не смотря на страшную распущенность нравов ее, знали, что она по своему благочестива и что она, в сравнение со зверской жестокостью того времени, мягкосердна и милостива к противникам власти.
Кажется, не будет неуместно записать несколько преданий о ней, которые родители мои слышали от князя А. Н. Щербатова и от Разумовских. Она провела молодость в беспрестанной тревоге и опасениях за свободу и жизнь свою, во враждебной среде сторонников царицы Евдокии (Лопухиной), при восшествии на престол Петра II, потом Бирона, потом Анны Леопольдовны, и только своим бездействием и невмешательством в дела, своею посредственностью и страстью к забавам и увеселениям, избегала подозрения и преследования.
Маскарады, танцы, театральные представления, казалось, одни занимали ее. У нее точно не было гениальности и не было образования, но природный ум и страстная любовь к славе отца заставляли ее понимать, что она бы повела Россию на путь лучший, по крайней мере, чем Бирон, и что такая мысль могла прийти на ум самому правителю-фавориту.
Ей нужно было скрывать все это ради безопасности своей, и она считала себя и показывалась умершей ко всему в политике и в управлении; так она о себе говорила. Восшествие же свое на престол она считала "политическим воскресением Лазаря", восстанием от мертвых, и потому любила церкви освящать во имя Воскресения Господня, иконы Воскресения ставила и в церквах и у себя, предпочитая их другим изображениям.
Она в то время дала обещание ежегодно ходить на богомолье в Троицко-Сергиеву Лавру за Москвой, и когда это оказалось неудобным (особенно ее приближенным и министрам), то ей подали мысль выстроить во имя Св. Сергия обитель поблизости к Петербургу, и исполнять там свой обет, ходя пешком в монастырь на Петергофской дороге, выстроенный ею, который ныне зовут Сергиевской пустынью.
Она туда и синодики фамильные отдала. Я не знала этого, и несколько лет назад, случайно оказавшись там у обедни в последнюю Субботу месяца, не помню которого (1855). Вдруг, среди великолепного пения и службы, поминовение умерших начинается с «Патриарха Филарета, инокини Марвы, продолжается рядом царей, великих князей, императоров, императриц до Елизаветы Петровны».
Не могу сказать, как поразительно показался мне, в своей неожиданности, этот перечень славных имен, представляющих собой такую громаду исторических событий века, столь непохожего на наш, который, однако, уже был зачатком всего нашего современного строя. Это было в самое тяжелое время Севастопольской осады; камнем лежало на сердце у всех нас отчаянное положение Крыма, а недалеко, почти на взморье, где стоит обитель, - сновали неприятельские пароходы.
Но одно имя Филарета Никитича отозвалось утешением и надеждой для нас. То ли было с Россией? И Бог помог! Я справилась потом, и мне сказали: в последнюю Субботу каждого месяца поминаются всё усопшие дома Романовых. Не помню, поминается ли Софья Алексеевна.
Елизавета Петровна также начала строить церковь Воскресения Господня, ныне Собор учебных заведений, где Смольный дом для воспитания девиц; но здесь она хотела основать женский монастырь, не успела докончить, а Екатерина, вместо того, построила женское училище, которое потому и называется Смольным монастырем, хотя монахинь там нет.
Когда Елизавету уговаривали дозволить евреям селиться в русских городах, и говорили ей о выгодах такого населения, она отвечала: От врагов Христова имени не желаю интересной прибыли. (Пётр на такое предложение отвечал отказом, но иначе: На что мне жиды, сказал он; мои Русские не хуже умеют плутовать).
Хотя шла войной за Марией Терезией, Елизавета, однако, открывала широко поле России православным славянам, уходящим от притеснений нашей церкви австрийским правительством, и сербы с воеводства и приморья тысячами перешли на наш юг под предводительством Шевича, Депрерадовича, Хорвата и других, населяя край верным и храбрым народом, совершенно обрусевшим уже во втором поколении, но помнившим свое происхождение и всегда готовым протянуть руку своим землякам.
Во время Семилетней войны солдаты, отправляясь в поход, говорили: Федор Фёдорович (Фридрих II), значить, обижает Марью Терентьевну, так государыня за нее заступается; бабье дело, нельзя не помочь!
Но помогая австрийскому правительству по своим политическим соображениям, или по совету министров, она не считала нужным принимать на себя никакой солидарности с внутренними мерами этого правительства, и ее врожденное русское чувство заставляло понимать и постоянно поддерживать общность интересов наших с интересами единоверцев и единоплеменников наших всюду, не взирая на преходящие обстоятельства, которые нас сближали с тем или с другим правительством.
Значение единой церкви понималось ею инстинктивно, как оно понималось сознательно ее гениальным отцом; однако же, нельзя Петра Великого прозвать противником запада или ханжей.
Мне кажется, дело в том, что царь той, молодой России был все-таки Русский характером, обычаями и сердцем, между тем как нынешняя молодая Россия разных оттенков (я не говорю о совершенно обезумевшей эмиграции нашей) уже потеряла всякое сознание своего происхождения, своего народа, своего края, и точно также, как некоторые из наших блистательнейших дельцов, видит в себе и в нас всех Англичан, Немцев, Французов, даже Итальянцев (в отношении к отжившим уже свой век в Италии бандитам, брави и карбонари).
Это впрочем, со всеми своими неудобствами спасительная черта наших людей прогресса (как ненавижу я это слово, и как смысл его не похож на русское слово успех или преуспеяние!) Эта черта спасительна, потому что она лишает их всех возможности делать серьезный вред России, хотя, конечно, их недоразумение и высокомерное презрение к верованиям и чувствам своего народа много тормозят преуспеяние нашей страны.
Ацелио (здесь Массимо Д’Адзельо) (патриотизм которого был во всяком случае удачнее патриотизма Герцена), в своих письмах 40-х годов, не раз восстаёт против сумасбродов, которые хотят непременно передвигать пальцем стрелку часов, чтобы пробил желанный час, думая ускорить ход времени, которое не допускает неправильности в числах, так же неуклонно, как арифметика.
Петр оттого только и мог исполнить задачу, завещанную первым царем Иваном Васильевичем, Годуновым и Алексеем Михайловичем, что стрелка уже стояла на предназначенном часу: он ее не передвигал, хоть и кажется для поверхностного наблюдателя, что все было дело насилия и произвола.
Истинные реформаторы суть всегда олицетворение целой эпохи, и они всегда глубоко, сознательно и твердо проникнуты мыслью о необходимости предпринятого; они проникнуты (иногда даже бессознательно) одним общим чувством, одним общим стремлением с массой, на которую действуют.
А выскочки-благодетели человечества только губят в потоках чернил, если не крови, многие благие намерения и правильные мысли, которые без их неловкого посредничества могли бы созреть и принести свою пользу.
Отец мой был глубоко убеждён в истине такого воззрения, которое часто и часто высказывал, и которое так величественно и благополучно оправдалось на наших глазах в царственном реформаторе (здесь Александр II) 1861 года.
Другие воспоминания, написанные графиней А. Д. Блудовой:
Из воспоминаний графини А. Д. Блудовой (Испытание для нас, горсти русских, среди иностранного общества)
Воспоминания пути к святым местам деятельными св. Кириллом и Мефодием графини А. Д. Блудовой
Из воспоминаний графини А. Д. Блудовой о Государе Императоре Николае Павловиче