Из "воспоминаний" графини Антонины Дмитриевны Блудовой
За прискорбными происшествиями 14-го декабря (здесь 1825 г.) последовали прискорбные открытия важного, распространённого в России заговора. Ежедневно новые аресты, допросы, и при том, все в кружке близком нашему семейству, распространили по Петербургу и в нашем доме тревожные опасения за родственников и друзей.
Как всегда в таких случаях, молва преувеличивала важность заговора и распространенность его, и я помню тревожное состояние умов, грусть и страх, которые овладевали матушкой и мамзель Дютур (Каролина Антоновна, фр.) при арестовании друг за другом близких знакомых наших.
Я помню, что, года два перед этим временем, мы жили на Крестовском и, всякий день, гуляя далеко, часто возвращались вечером по набережной Каменноостровской.
Наша дорога лежала мимо нынешней дачи принца Ольденбургского, принадлежавшей тогда графу Чернышеву (Григорий Иванович), которого одна дочь (Александра Григорьевна) уже была за мужем за Никитою Муравьевым, а другие еще были красивые, живые девочки; и все это миловидное, красивое семейство с друзьями или родственниками сиживало по вечерам в галерее вроде оранжереи, так что видно было, что делалось в этой ярко освещенной стеклянной зале, где, среди зелени и цветов, мелькали молодые личики около чайного стола.
У нас на Крестовском не было знакомых детей, и я помню, что мне бывало завидно Чернышевым, или, по крайней мере, очень хотелось, хотя со временем вести такую счастливую жизнь, как они, когда я буду большая.
А в самое это время уже готовился разгром, который обрушился на это счастливое семейство и на долгие, долгие лета предал его горю и слезам. Не одни только дети судят так ошибочно, по наружной обстановке, и представляют себе картину счастья, которому завидуют, хотя оно существует только в воображении.
У батюшки опасения были, так сказать, менее личные: это были опасения за само состояние России, за спокойствие Отечества. Странно, что, вращаясь в кругу руководителей заговора, никогда отец мой, ни Дашков (Дмитрий Васильевич), ни Жуковский (Василий Андреевич) не подозревали ничего подобного; кажется, и Александр Тургенев тоже.
Это тяжелое открытие глубоко поразило их. Особенно было трудно предвидеть, на чем остановится попытка возмущения южной армии (здесь восстание черниговского полка). Батюшке казалось, что опасность грозит России; но он был, прежде всего, человек долга, обязанности, и потому решился не выезжать из Петербурга, не бежать от возможной опасности, не удаляться от центра правительства, против которого подняли знамя бунта.
Это решение остаться в Петербурге (в 1825 году граф Д. Н. Блудов намеревался поселиться в Дерпте для обучения сыновей своих) переменило всю нашу жизнь, всю будущность и имело влияние не только на службу батюшки, но и на многие законоположения и правительственные меры важный для России, в которых голос его был услышан и предложения его приняты Государем.
С новым царствованием повяло в воздух чем-то новым, что баба-яга назвала бы "русским духом". Сброшено было иго иностранное и, не смотря на колебания, на реакции, являвшиеся неоднократно в течение 30 лет, никогда уже не было раболепного подобострастия перед чужими державами и чужими мыслями, и уваровский девиз можно все-таки (с малыми исключениями, в следствие обстоятельств), считать лозунгом всего царствования (здесь Николая I): "Православие, самодержавие, народность".
Не могу не записать здесь характеристического случая. В самые первые дни царствования (здесь Николая Павловича) приехала к нам обедать тетушка Шишкина (Олимпиада Петровна), жившая тогда фрейлиной в Зимнем дворце и рассказывала при нас, что случилось в это утро. Она была дежурная и ожидала приказания в приемной Императрицы (Марии Федоровны) с некоторыми городскими дамами.
Входит молодой Государь (говорит она), и вообразите, обращается к нам по-русски. Нас было пять дам, и я одна только могла отвечать! Другие дамы не знали по-русски, и это обращение к ним с русской речью была диковинка неслыханная.
Николая Павловича сначала называли все "молодой государь", чтоб отличить от императора Александра; да и в самом деле он был очень молод: тогда ему было 29 лет. Такой анекдот, как выше приведенный, теперь был бы невозможен, и наши молодые женщины уже охотно или даже охотнее говорят по-русски, чем по-французски.
Недаром был дан толчок Николаем Павловичем: на русской умственной почве выросло два или три поколения, которые много и с усердием разработали Русский язык и Русскую историю, предаваясь с любовью изысканиям и теориям, может быть и натянутым, но все же приносящим пользу Отечеству.
Почуяли то же и за границей с новым царствованием новое направление политики русской на Восток. Последняя предательская проделка английского кабинета, попытка завладеть остальной Грецией, как уже завладели Ионическими островами, возмутила и оскорбила Государя, вместе как оскорбление России и как враждебное отношение к христианам турецким, этим единоверцам нашим, за которых он заступился с самого начала своего царствования, за которых он отдал жизнь, умирая от нравственной пытки, от истязаний европейских союзников наших.
В роковые минуты истории недостаточно одного ума: нужны сердечное понимание и сознание права на жизнь, на существование, на преуспеяние, на усиление, на власть своего родного края. Этого чувства не было у большей части наших дипломатов; но это чувство наполняло сердце Государя и, как сказал поэт о великом его прадеде, так можно сказать о Николае Павловиче:
Не презирал страны родной.
Он знал ее предназначенье!
В феврале 1828 года блистательная персидская кампания привела за собою, после взятия Эривани, мирный договор Туркманчайский. Абас-Мирза, старший сын Фет-Али-Шаха, несмотря на европейских офицеров, советников своих, везде разбитый, воротился к отцу; а в Россию, для скрепления дружеских отношений и, кажется, для уменьшения цифры уплаты за военные издержки, прислан был второй сын шаха Хозрев-Мирза, хорошенький юноша с прекрасными глазами, такими большими и такими черными, что я помню их поныне, через 46 лет времени.
Помню, как много дам стояло в сенях около лестницы, а мы дети под лестницей, в Царскосельском дворце, и как мы выскочили в самую ту минуту, как он ступил на первые ступени, так что никто не успел нас удержать, и мы видели очень, очень близко, как он шел довольно скоро, оглядываясь на нас и поднимая полы своего длинного платья, без особенной грации, напоминая сельского причетника, поднимающего стихарь свой в крестном ходу.
Говорили тогда, что он влюбился в молоденькую Елену Бибикову, у которой глаза были почти такие же большие и почти такие же черные, как у него самого. Бедному Хозреву-Мирзе впоследствии брат его или племянник велел выколоть его прекрасные глаза, чтоб ему не пришло в голову оспаривать престол. Но, когда именно это было, я не могу припомнить.
Зато живо помню, что в 1828 году, в апреле месяце, мне подарили в день моего рождения, вместо ложи в театр, окошко, которое наняли для нас, чтоб смотреть, как шли войска гвардия в поход на турок, которым, наконец была объявлена война.
С несомненной верою в святость этого подвига России и ее Царя, с непоколебимой уверенностью в успех, с восторженной любовью к Государю, исполнителю дорогой мечты моей, я смотрела на проходящие полки, на блестящее на солнц оружие, на добрые, весёлые лица солдат, на красивых офицерских коней, которые, как бы играя, весело махали и хвостом и гривою.
Мы вспоминали между собою все описания кавалерийских атак, прочитанных или слышанных нами, и одна только блестящая, увлекательная сторона войны являлась нашему воображению.
Скоро узнали, что сам Государь дет и Михаил Павловичи; а Государыня и Елена Павловна тоже уезжают на Юг, чтоб быть ближе к мужьям своим, кажется в Тульчин, великолепное имение графа Потоцкого. Дашков ехал с Государем при дипломатической канцелярии.
Не смотря на некоторые частные неудачи, война шла успешно, и в Павловске, где мы жили летом, батюшка получал всегда свежие известия из армии чрез императрицу Марию Фёдоровну, и молебен за молебном извещал народ о победах.
К этому году относится и первое знакомство наше с молодыми членами императорской фамилии, и первое представление императрице Марии Фёдоровне.
Для нас, детей, это был золотой век, но для людей во власти трудное время. Помню, что Государь думал отправить часть польской армии в поход, и мысль эта была также счастлива, как и справедлива: для поляков удовлетворено бы было и самолюбие личное, и славолюбие национальное.
Война с турками для них была народным преданием, священным; а товарищество с русскими, воинское братство в деле, равно симпатичном обеим национальностям, могло бы, может быть, и вправду сблизить, если не слить нас друг с другом.
Великий князь Константин Павлович не согласился с этим мнением, хотел удержать, сохранить свою армию; и точно он сохранил ее в целости против себя и России. Помню, что батюшка и все наши друзья находили это большой, несчастной ошибкой; но положение Великого Князя и отношения Государя к нему были такие особенные, такие ненормальные, что уступка желания старшего брата была необходима.