Из воспоминаний графини А. Д. Блудовой (продолжение)
Княгиня Анна Васильевна была дочь Василия Петровича Шереметева, родного брата фельдмаршала. Граф Петр Борисович был вообще добрый человек, нежный и родственник, как он доказал моему деду. Князь Николай Петрович Щербатов переехал уже на жительство в Москву, когда ему пришло время отдать на службу сына своего, моего деда, князя Андрея (Николаевича Щербатова), и отправить 16-тилетнего мальчика в Петербург.
Это было в самом начале царствования Елизаветы (Петровны). Его отправили прямо к двоюродному брату уже скончавшейся матери и, живя в его доме, он скоро привязался к нему и к его жене, графине Варваре Алексеевне (Шереметевой, урожд. княжне Черкасской), самой нежной привязанностью. Они его полюбили, как своего сына, особенно Варвара Алексеевна.
Она была очень хороша собой, если судить по ее портретам, была умна, распорядительна и принесла за собой огромную часть огромного шереметьевского имения. Кажется, Останкино, с его старой красивой церковью, принесено ею же в приданое.
Она тоже принадлежала к дому одного из приверженцев петровских реформ и держалась нововведений; но в то же время это не мешало сохранять ей благочестивые обычаи, православные верования и предания, и даже привычки старины, так например: когда она с мужем ездила в Москву, в одной карете с нею ехала "дура", а с графом "шут".
Эти путешествия требовали больших приготовлений, и дед мой записывал для нее все распоряжения. В то время, поездка в 700 верст по ухабам, доскам и бревенчатой мостовой выходила путешествием затруднительным и тяжелым. Люди богатые и знатные, как Шереметевы, ехали целым караваном.
Вперед отправлялся повар с целой походной кухней и провизией; с ним отправлялся дворецкий с винами, столовым бельем и серебром. Еще раньше отправлялся обойщик с коврами, занавесками, постелями и бельем. В городах доставали квартиру для ночлега или у знакомых, или у зажиточных купцов. В деревнях выбирали почище избу и отделывали коврами и занавесами до приличного и опрятного вида.
Потом уже отправлялись господа с шутами и карлицами, с детьми и няньками, гувернерами и гувернантками, и ехали так дней 7 или 8 до Москвы. Не знаю, часто ли повторялись у Шереметева эти путешествия; но дед мой, во всяком случае, не мог часто сопровождать своих родственников, потому что был на службе, а именно в Измайловском полку.
У Шереметевых тогда еще не было сыновей, а через полтора года после его переселения к ним, родилась у них дочь Анна Петровна, которую князь Андрей полюбил с ее рождения, как дочь, как сестру, как друга, и которая была для него главным предметом заботы сердечной, радости и любви до самой ее смерти. Был ли он влюблен в нее? Такой ли любовью она ему отвечала? Если и было так, что они сами не подозревали этого.
18-ю годами старше ее, он, вероятно, видел в ней ребенка, которого он лелеял и нянчил почти с ее рождения; она в нем видела и друга, и воспитателя; да в то время их родство считалось слишком близким, чтобы помышлять о браке. Но дедушка и Анна Петровна любили друг друга просто, крепко и неизменно, как брат и сестра; и ее портреты в разных возрастах и в разных нарядах остались у меня до сих пор свидетельством их дружбы.
Я в детстве слышала об Анне Петровне, как об очаровательной женщине; но по портретам нельзя судить об этом. На гробнице ее, в Лазаревской церкви Невской Лавры, надпись гласит: "Была фрейлиной премудрой монархини, но была недолго". К ней сватался богатый и знатный, и знаменитый, граф Никита Иванович Панин. Это была приличная партия для богатой и знатной невесты; родители ее благословили и помолвили.
Дедушка, как старший брат, одобрил и поддержал выбор. Все были довольны, кроме одной женщины, мне неизвестной, которую граф Панин покинул для Анны Петровны. Это было в то самое время, когда в Петербурге свирепствовала повальная болезнь - оспа, и когда императрица выписывала из-за границы вновь открытое предупреждающее средство - ваксину (sic).
Болезнь эта поражала ужасом, многих уложила в гроб, но еще больше людей изуродовала, и, разумеется, молодые женщины особенно опасались ее. Граф Панин с нетерпением ожидал привоза ваксины, торопил, выписывал и уговорил невесту при первой возможности привить ее себе. Это составляло ежедневный разговор, толки, заботы; все это было известно и той несчастной, которая возненавидела невинную, не знавшую даже о ее существовании, Анну Петровну.
Тогда была мода для молодых девушек и женщин высшего круга нюхать табак, будто потому, что это было хорошо для глаз, а, в сущности ради прекрасных и миниатюрных табакерок. Графу Панину вздумалось подарить невесте такую драгоценную игрушку с каким-то особенно хорошим табаком.
Не знаю, каким образом удалось ее сопернице исполнить злую мысль: она нашла средство достать оспенной материи самой злокачественной от одного больного, и впустила ее в табакерку. Может быть, в своей ревности, она думала только изуродовать соперницу, в надежде, что с потерей красоты она потеряет и любовь жениха; но бедная Анна Петровна, вдохнув этот яд, заразилась самой ужасной оспой и расплатилась жизнью.
Для деда моего это был ужасный удар. С нею он лишился лучших радостей жизни и, кроме горести утраты, мучила его мысль, что эта чистая, высокая, благородная душа сделалась жертвой низкой зависти гнусного расчёта продажной красавицы и недостойной соперницы.
Бедная Анна Петровна и не думала ей вредить; она и не знала, что кому-нибудь помешала, приняв, по желанию родителей и по приличию светскому, предложение Панина. Так ли она должна была кончить на 24-м году свою мирную и вместе с тем блистательную жизнь?
Есть утраты сердечные, тяжёлые, есть утраты жгучие, жестокие, есть утраты незаменимые; но в жизни каждого человека, между многими и многими утратами, есть одна, которая переменяет всего человека, которая отрывает у него часть сердца; притупляет ум, отнимает всю веру в счастье, от которой не справиться никогда: это есть утрата не самого близкого человека, не самого любимого, но человека самого нужного душе.
И отчего он так нужен? От обстоятельств ли? От влияния? От сходства ли, от противоположности ль характеров? Трудно сказать, и себе самому не дашь ответа. Знаешь только, что будто что-то оборвалось в сердце, и на этом месте всегда останется пустота; оно и свято, и больно, и становится страшно туда заглянуть, и уже никогда не найти там душевного клада, которым так богата была жизнь!
До тех пор часто расставался дедушка с Анной Петровной: он был несколько раз посылаем курьером в армию, и в Париже был при блистательном и распутном дворе Людовика XV, и любовался Марией-Антуанеттой, madame Elisabeth и принцессой Ламбаль, во всей прелести их юной красоты, и увлекался с ними беспечной их веселостью, не предвидя ужасного исхода всего этого блеска и всех добрых намерений честного, добродетельного и великодушного Людовика XVI-го.
Но среди грома войны и среди блистательных версальских праздников, мысль его отрадно покоилась на воспоминании лучших радостей семейных, и тянуло его домой, к этой сочувственной душе, которая и вблизи и вдали длила радости его и горе, и боялась, и молилась, и торжествовала с ним и за него.
Где бы он ни находился, переписка частая и откровенная, хоть немного заменяла дорогую привычку искреннего обмена мыслей и чувств. А теперь - где найти эту ребяческую веселость и доверие, эту детскую и дружескую веру и любовь, с которыми она обращалась к нему за советом и участием, и в свою очередь поддерживала, и одобряла, и бессознательно наставляла его на жизненном пути, этим кротким, тайным, можно сказать, таинственным влиянием женского такта и любви?
Алексей Петрович Ермолов, намекая на собственную жизнь, сказал мне однажды: "Если б женщины знали, какое влияние к добру или ко злу имеет непременно какая-нибудь женщина в жизни каждого мужчины, они бы не жаловались на ничтожность своего положения и были бы менее опрометчивы в своих действиях и словах".
Дед мой, князь Андрей Николаевич испытал это влияние к добру и к возвышению и очищению души его, во всю жизнь своей кузины, а после ее смерти еще крепче прежнего привязался к ее матери, Варваре Алексеевне, которая уже давно заменяла ему родную мать.
Не знаю, прежде ли смерти Анны Петровны, или в горестное время после ее потери, но князь Андрей Николаевич стал играть и проигрывать значительный суммы, расстраивая имение, наследованное после отца своего, умершего в 1758 году.
Граф и графиня Шереметевы хотели вознаградить потерю и подарить ему имение в шлиссельбургском уезде, выгодное по близости к столице; но дед мой и слышать не хотел о каком либо даже ничтожном ущербе их сыну, и решительно и неуклонно отказался, не смотря на настойчивые предложения Варвары Алексеевны и на повторение этого предложения впоследствии их сыном, Николаем Петровичем.
Дед мой, равно как матушка и отец мой и его мать, были очень щекотливы на счет денег, и не раз подвергались шуткам, если не насмешкам, получая название "Кузьмы и Демьяна Бессребреников". Отчасти, может быть, князю Андрею Николаевичу не хотелось воспользоваться предложением дяди и потому, чтобы не казалось, что он их располагает к себе в ущерб своему брату, князю Павлу Николаевичу (Щербатову). Об этом брате я ничего не слыхала ни от кого, но зато много слышала о его семействе.
Одна дочь князя Павла Николаевича, княжна Елизавета Павловна (Щербатова), красавица собой, была из первых воспитанниц Смольного монастыря (1-й выпуск, 1776 год), когда только что было основано это училище Екатериною II. По выходе из Смольного, она жила у моего деда и особенно любила мою мать, которая тогда была еще девочкой и которой она занималась, как маленькой сестрой.
У нас в семействе сохранилась особенная любовь к ней и какое-то нежное почтение. Я хорошо помню ее в ее старости: тонкие, благородные черты, седые волосы, мягкие и волнистые в своей седине, не покрытые никаким чепцом (не знаю почему), большие, ласковые, кроткие глаза, карие со светлыми, золотистыми точками или искрами в них, как бывает в глазах карих, но не черных (не умею хорошо выразить).
На ней всегда были темный тафтяной капот (douillette) и большая, теплая шаль, приколотая булавкой; подле нее стоял круглый столик, на нем серебряный колокольчик с черной ручкой. Так сидела она всегда: миловидная, грациозная, приветливая, но неподвижная, - ее руки были изуродованы ревматизмами, от которых она совсем потеряла движение ног.
До этого состояния паралича довела ее походная жизнь в сырых квартирах и палатках, в которых ей приходилось перебиваться внутри России, в Молдавии и на Кавказе, следуя всюду за любимым мужем, где только по военным правилам дозволялось женщинам находиться.
Она была замужем за Александром Васильевичем Поликарповым, хорошим генералом, побывавшим во всех походах в Турции, командовавшим отрядом на Кавказе, и бывшим потом губернатором в Твери, где у него было значительное имение, в котором они любили жить летом и в котором Елизавета Павловна отстроилась после смерти мужа.
Она была из старушек высокого круга, - первая, которую я узнала. В нынешнее время слишком часто случается видеть, как старухи сидят в одиночестве, с трудом добиваясь партнера дома, посещаемые только на полчаса, много на час времени, через день или два, своими дочерями, внучками или невестками, приезжающими по очереди и тяжело воздыхающими от такого подвига, когда возвращаются от этих скучных старух или стариков.
У нас (да и вообще в то время) не было так. Сын Елизаветы Павловны (Александр) с женой жил у нее, то же незамужняя дочь (Наталья?); а моя мать и отец, считая ее старшей в семье, не пропускали ни одного дня, чтобы не побывать у нее, большей частью проводили у нее вечера, в какой-то vie de château, одни за партией карт, другие за работой; а отец мой был их чтецом, и неисчислимое множество романов в переводе на французский язык: miss Radcliffe (Энн), miss Burney (Фанни), Вальтера Скотта прочел он им.
Мы, бывало, слышим оживленную беседу об этих чтениях, критику или похвалу, рассказы и анекдоты; но ни одной мне не помнится жалобы на скуку или обузу этого бессменного дежурства у старой родственницы. Иногда мы слыхали о более многочисленных вечеринках у нее; а на святках к ней или от нее отправлялись матушка моя, тетушка Марья Андреевна (невестка Елизаветы Павловны) и несколько других молодых людей, иногда и с батюшкой, под маской, целой толпой, на огонек, в дома знакомых, или по крайней мере, известных людей, но к которым не были выезжи.
И так интриговали под маской, танцевали под музыку клавикордов, забавляли других и себя, и уезжали, не открывая своих лиц, ни имен, в наемных каретах, кучера которых сами не знали, кого возили, так что секрет соблюдался. А иногда и не по одному разу приезжали в дом в продолжение святок; и много было шуток, смеху, догадок и строгой тайны и невинных обманов и живой, молодой веселости в этих проделках.
Говорили "ехать на огонек", потому что в тех домах хорошего общества, в которых хотели принимать незнакомых масок, ставили свечи в окнах (как теперь делается взамен иллюминации), и это служило сигналом или приглашением для молодежи, разъезжавшей целыми обществами под маской.
Разумеется, не проходило без сердечных приключений: иногда молодой человек, не имевший возможности быть представленным в доме, т. е. в семействе девушки, которую он любил, мог приехать под маской, видеть ее обстановку, семейную жизнь, комнаты, где она жила, пяльцы, в которых она вышивала, клетку ее канарейки; все это казалось так мило, так близко к сердцу, так много давало счастья влюбленному того времени, и разговор мог быть гораздо свободнее, и многое высказывалось и угадывалось среди хохота и шуток маскированных гостей, под обаянием тайной тревоги, недоумения, таинственности и любопытства.
Все это кажется наивным в нынешнее время, но шуточное повторение фразы: C'est ici que rose respire имело тогда более глубокое значение для искреннего и чистого сердца молодого человека, нежели даже сознавалось.
Я еще была ребенком в то время и не принадлежу к тому поколению; но мне кажется, qu'ils etaient dans le vrai (они были правы), и что эта наивность есть наивность полевых цветов, фиалок, ландышей и васильков в сравнении с пышной красотой и опьяняющим запахом датуры-фастуозы или японской лилии. Но возвращаюсь к Елизавете Павловне Поликарповой.
Она еще была в девушках, когда князь Григорий Григорьевич Орлов, похоронив молодую жену в Швейцарии, возвратился ко двору в Петербург. В самое время его всемогущества при Екатерине II, он влюбился в свою двоюродную сестру Зиновьеву (Екатерина Николаевна).
Со своеволием, характеризующем Орловых и вообще то время, с привычкой видеть одно только повиновение и даже подобострастие, всесильный князь Орлов вдруг очутился перед препятствием почти непреодолимым, и, может быть, это именно и побудило его непременно жениться на двоюродной сестре, проступок неслыханный в то время; а могущество его должно было исчезнуть с признанием своей новой страсти перед Императрицей.
Оскорбленная в своем самолюбии, но вряд ли в сердечном чувстве, Екатерина согласилась на его удаление, и он уехал с Зиновьевой в Швейцарию; там, кажется, или в дороге, они обвенчались. Матушка еще певала песню или романс, написанный Зиновьевой в то время. Он начинался так:
Желанья наши совершились,
И все напасти уж прошли.
С тобой мы в век соединились.
Счастливы дни теперь пришли.
Любим ты мной, и я тобой!
Чего еще душа желает?
Чтоб ты всегда мне верен был,
Чтоб ты жену не разлюбил.
Мне всякий край с тобою рай!
После первого порыва страсти, песня переходит в страх за будущее, в опасение, что ей изменит, что ее разлюбит муж. Предчувствие не обмануло ее: для Орлова любовь была лишь прихотью. Скоро честолюбие пробудилось опять, жажда власти, наслаждений, гордости и самолюбия завладели им: он стал упрекать жену, удаляться от нее. Но для неё любовь его была всей жизнью, она не вынесла его перемены, зачахла и умерла по-английски, от разбитого сердца (broken hearted).
Орлов поспешил назад; но хотя его сердце могло спокойно совершить двойную измену, разум его не устоял против страданий гордости. Прежнего положения он, разумеется, не мог воротить, и это-то горе было невыносимо для высокомерного временщика: он помешался, но так как его помешательство было безвредно, то его оставили на свободе.
Он по старому знакомству был с визитом у деда моего; а у нас уж такое родовое предание и обычай, что бывшему сильному человеку, в дни его падения и опалы, всегда оказывать вдвое больше почету и привету, нежели в дни его могущества.
Это в своем роде гордость, может быть, но она ведет свое начало от благородного чувства. Ламенè где-то написал: Tous les homines sont mes frères, mais ceux qui pleurent, sont mes enfants (Все люди мне братья, но плачущие - мне дети). Прекрасное выражение нежного христианского чувства.
В отношениях общественных и политических, нежности нечего искать и требовать; а чувство общего человеческого достоинства не выражается ли так: счастливому государственному человеку должный почет, а падшему - радушие, почитание и предупредительность. Это антитезис древнего изречения vae victis (горе побежденным).
Вот дед мой и счел долгом принять князя Орлова радушно; а Орлов, увидев красавицу-племянницу, стал посещать дом Щербатовых ежедневно, наконец, несколько раз в день, и стал ухаживать за Елизаветой Павловной и свататься к ней. Но тут уже была граница великодушия и христианской снисходительности.
Выдать ужаснувшуюся племянницу за сумасшедшего миллионера было не в характере и не в преданиях нашей семьи, и князь Андрей Николаевич быль принужден отказать Орлову не только от брака, но после и от дома.
Елизавета Павловна всегда вспоминала с ужасом о страхе, который наводила на нее любовь этого страстного, своевольного, неистового безумца-фаворита. Если судить по рассказам близких людей, что-то вроде страха чувствовала и бесстрашная Екатерина во время его силы.
Она даже писала к Понятовскому (Станислав Август), когда он хотел приехать в Петербург после ее восшествия на престол: Ne venez pas; les Orloff ne le permettraient pas (Не приезжайте: Орловы этого не позволят).
Впрочем, так как она сама не желала возвращений прежних отношений к Понятовскому, то может быть своенравие Орлова служило лишь предлогом. Как бы ни было, княжна Елизавета Павловна Щербатова избавилась от своего сумасшедшего жениха.