Одна женщина, Люба Белкина ее звали, не сильно довольна оплатой труда своего была. “А чего это, - Люба думала, - пашу я от зари и до зари, а денег у меня все равно в обрез. И ни бюджетного курорта, ни чулок фильдеперсовых я себе позволить не смею? И дети мои лишены простых житейских радостей. А уж целых двадцать лет в этой конторе сижу. Уже зрение кротовье сделалось и спина дугой. Пойду-ка я. Испрошу прибавки к окладу. А будут лица Кощей Никитич, директор, корежить - пригрожу уходом на иное место, которое более хлебное. Но директор-то меня очень нахваливали намедни. И про незаменимые кадры рассказывали. Небось, и не откажут в такой невинной мне просьбе”.
И семья очень Любу эту поддержала в таком шаге.
- Ступай скорее, - сказала семья, - и потребуй повышения по деньгам. Двадцать лет уж на буржую эту окаянную горбатишься, а ни чулок, ни самого захудалого курорта не заимела. Вместо них сколиоз и близорукость домой только тащишь. И пачку макарошек еще иногда. Только ты, Люба, по хитрому заходи. Расскажи буржуе этой, что на другое место тебя заманивают. Ты-то работник ценный. Грамоту, помнится нам, приносила с буржуиной размашистой подписью. Держать тебя станут мертвой хваткой. И денег добровольно подкинут. Сильно только при них там не радуйся. "Спасибочки" суховато скажи, конечно. Но до потолка не скачи от счастья. Мол, подумаешь еще над предложением. Будто бы как и одолжение им оказываешь. Попутного ветра, родимая! Ни пуха тебе и ни пера.
И вот в понедельник, с раннего утра, Люба к Кощею Никитичу просится. В дверь стучит кулачком и платье на себе худое одергивает. А директор ее запускает к себе в кабинет. Лицо у него не сильно довольное - бровями шевелит и носом сопит. А из носа у него волосы торчат. Очень это страшно.
- Чего, Белкина, - спрашивает Кощей, - ты мое время отнимать с утра пораньше заявилась? Рассказывай скоренько. Мне тут некогда лясы точить, у меня на руках целое предприятие.
И волосья из носа выдергивает прямо голой рукой. А Люба испугалась до потери сознания. Но потом все же про чулки и курорт вспомнила.
- Я, - отвечает тонким голосом, - Кощей Никитич, пришла один вопрос обсудить с глазу на глаз. Меня, признаться, на более денежное место завлекают. Оклад там поболее обещают. Заявление об уходе вынуждена я составить. И вас, как начальника, в известность заранее ставлю. Хоть и проработала я тут два десятилетия, и коллектив хороший. Да и окладец-то там, в конторе этой, не шибко поболее нынешнего. А так уж - на чулки хотя бы хватать станет. И малым детям на яблоки.
Сказала это Люба Белкина скороговоркой и аж глаза прикрыла. “Сколько же предложит, - думает она, - сколько же добавит? Вот ежели прибавит хорошо, то я Коленьке и Петеньке, сыночкам, сразу по самокату возьму. И себе зуб мудрости излечить отправлюсь. Вот радости-то будет! Вот уж заживем! А летом - небольшой теплый курорт”.
А Кощей Никитич кашлянул в кулак, бровями еще пошевелил. Да и говорит.
- Пишите, Белкина, - говорит, - заявление. Две недели отработаете и прощевайте. Мы были рады с вами сотрудничать.
И отворачивается, в бумаги какие-то носом утыкается.
А Люба потопталась да и вышла из кабинета. А сама чуть не плачет. Как же так? Двадцать лет! Спина дугой! Грамоту в позапрошлом году выписывали! И очень ей горько на душе сделалось. “Вот же неумная я женщина, - думает Люба, - сидела бы! До пенсии самой бы сидела! Сама все испортила. И Кощея Никитича обидела ни за что. Он мне грамоту. А я ему - заявление! Тьфу! И эти еще, домашние-то, подпевают - пригрози, напугай, на курорт поедем, самокаты купим! Ироды!”.
А в обед ее начальство само вызывает.
- Эх, Белкина. Что-то, - Кощей Никитич говорит, - покумекал я. Зачем нам эти две недели тебя терпеть? Давай уж одним днем увольняйся. Коли обе стороны искренне согласные.
И вот так Люба Белкина уволилась неожиданно. И рыдала потом три дня и три ночи. И даже от макарошек категорически отказывалась. А обидно-то как было! Сколиоз! Близорукость! Двадцать лет жизни! Субботники! Подарки сладкие Кощею Никитичу на Новый год! В черепашку с кривым панцирем натурально превратилась. А ее - одним днем! Ох, горюшко! Ах, плевок в человеческую рабочую душу!
Но зря, конечно, Люба так сильно рыдала. Нашлась ей другая работа, хорошая. И на курорт она накопила, и на самокаты, и даже зуб мудрости излечила впоследствии. И Коленька с Петенькой яблоки каждый день теперь поедают. "А к лучшему все, - так Люба Белкина размышляет, - и правильно в народе говорят: кто не рискует, тот и шампанского не выпьет".