В одной торговой конторе под названием “Вселенная гамашей” скандал недавно произошел. И такого масштаба, что всех сотрудников из той конторы выгнали в шею буквально одним днем. И даже начальник этих сотрудников, Афонькин, заявлением по столу шарахнул.
Сотрудники громко ушли: и в Трудовые инспекции письма писали, и даже в местные газеты жаловались. И “Гамаши” эти - семейный успешный бизнес - на ладан нынче дышат.
А началось все с того, что в “Гамашах” наличествовала собственная кухня. Небольшое такое помещение - ранее в нем ванная располагалась для прописанных жильцов. И, вероятно, стирали тут когда-то всякое белье и купались весело с резиновыми утями. Да и по сей день пол кухни украшала красная плитка производства одного харьковского завода. Шестьдесят лет той плитке стукнуло, но выглядела она замечательно.
А сейчас - кухня. Приходи, сотрудник, и обедай домашними макаронами с сосиской. Позаботилось о тебе родное руководство. В кухню заходили очень порционно - по одному-два человека. Иногда - сразу три лица. Но тогда это третье лицо в проходе топталось - над коллективом и с чебуреком во рту нависало. Тесновато было, хоть и душевно. И сам коллектив "Гамашей" был дружным.
И тут - ЧП средь бела дня.
В одно прекрасное утро на столе той кухни кружка гендиректора зачем-то вдруг оказалась. В том, что кружка директорская - сомнений ни у кого не возникло. На этой посудине и надпись имелась соответствующая: “Ваня всегда прав”. А Ваня - Иван Дроныч - в “Гамашах” всего единственный существовал - который заглавый директор. И в кружке той странная субстанция плавала. На смачный плевок очень она смахивала. Зрелище, конечно, довольно неприятное. И даже революция по сути. Коллектив-то маленький! И все друг дружку как облупленных знают с десяток лет. И вот этакое выкинули.
И все вокруг этой кружки ходили тем утром и вид изображали непричастный.
Кассирша Сидорова и вовсе в кухню заходить отказывалась.
- Это просто тьфу, - возмущалась она, - какое-то. Сущий пионерлагерь! Выпрут всех вас, пионеров недоделанных, и будут очень правы. На Ивана Дроныча посягнули! На святая святых замахнулись! А лично я в эту столовую ни ногой более. Поголодаю лучше покамест.
И уходила голодать. Но она вообще обычно только моркву и ела в сыром виде - худела усиленно. Все в коллективе том знали, что у Сидоровой молодой полюбовник завелся. И он держал ее в прекрасном тонусе.
А непосредственный продавец гамашей Радик вообще на весь коллектив подозрительно глядел - и на Сидорову, и на грузчика Васю Клякина. Кто-то из них и плюнул в директорскую кружку. Кто-то из них главный пакостник и есть! И вот бы его, нарушителя, на чистую воду вывести. За подобное и премию выписать обязаны. Примерно так Радик тогда размышлял. И с прищуром коллег осматривал.
Особенно он на Сидорову нехорошо глядел. Прямо взглядом сверлил. Будто знал всю ее темную подноготную. И допускал мысль, что это именно она, Сидорова, в кружку уважаемому человеку плюнула. А такое допущение - оскорбительно.
- Нахал какой! Чего на дам бесстыже пялитесь?! Я, промежду прочим, в серьезных отношениях нынче состою, - Сидорова Радику тогда высказывала, - и нечего на чужих женщин любоваться! На своих смотрите - если там есть на что еще поглядеть!
Все, конечно, тонкость момента понимали: между Сидоровой и Радиком роман служебный в прошлом году произошел. А закончился он большой драмой - Радик коллеге Сидоровой предпочел студентку из института культуры. И Сидорова тогда даже с собой кончать собиралась, но одумалась в самый последний момент. С тех пор отношения у них - кассирши и Радика - не сильно дружелюбные складывались.
Хотя сама Сидорова больше всех Васю Клякина, грузчика, подозревала. Он и работал спустя рукава, и мораль нарушал: был алиментщик и никудышный пьяница.
- Клякин, - Сидорова ему говорила, - ты Иван Дроныча постеснялся бы. Уволит он тебя. Выпрет на трескучий мороз. И характеристику напишет. А тебя с такой характеристикой ни в одно трудоустройство не примут. Как и в голову тебе такое стукнуло - в кружки плевать! Стыдился бы лучше.
- Сидорова, - Вася ей в лицо хохотал, - я последние дни и не трудился вовсе. Бюллетень брал. Болел дома насморком - как нормальный человек. И плюнуть Дронычу в посуды не имел возможности. Хотя признаюсь - плюнуть бы мог. Но это в теории.
Все хмыкали, конечно. И каждому было очевидно - как именно этот Клякин болел. Небось, колобродил и от алиментов уклонялся. Гнать бы его вовсе из дружного коллектива.
- Алкаш пропащий, - Сидорова ему отвечала, - и не зря три жены подряд от тебя сбежали.
- Это мелочи, - Вася ей опять хохотал, - они вначале свой путь жизненный со мной связывали по большой любви. А чуть позже разочарование у них случалось. Но любовь-то была! А ты вон все одинокая на Луну подвываешь. И от такой одинокой жизни не только в кружку кому плюнешь, а и еще чего похуже выкинешь!
- Женщин грязными руками не трожь, - Радик на защиту Сидоровой сразу становился, хоть и отношения у них были прохладные, - а лучше со мной по-мужски объясняйся!
И даже хотел Клякину дать подзатыльника. А Сидорова тогда грозилась милицейских позвать.
И такая дребедень целый день в “Гамашах” происходила. Работать, само собой, всем некогда. Начальник их, Афонькин, про кружку слушать устал к вечеру. Работа стоит - все друг на дружку косо посматривают и ругаются. И давай он собрание собирать.
- После работы, - указывает Афонькин, - не расходимся! Будем случай этот вопиющий обсуждать. И пока негодяй не сознается - по домам не пойдем. Мне торопиться некуда. Будем истину искать хоть до посинения.
Этот начальник был счастливым многодетным родителем. И дома его ждали пятеро детишек и вновь беременная супруга. И домой Афонькин, понятное дело, не сильно спешил обычно - все норовил до телепрограммы “Спокойной ночи” отсидеться под сенью родной конторы.
Собрали собрание. И дверь заперли на замок навесной.
Афонькин суетится - протоколы и повестку дня пишет. Директор “Гамашей”, пострадавший Иван Дроныч, во главе стола застыл. На столе перед ним улика в виде кружки стоит.
Простой люд - Радик, грузчик Вася и Сидорова - сгрудились в углу.
Сидорова на часы украдкой смотрит - ей на свидание бежать, а она тут колготится. Баланс между работой и личной жизнью нарушает. Вася все в усы ухмыляется. И бюллетень в руке держит. Радик стоит ровно - ему стыдиться нечего.
Иван Дроныч на всех поглядывает с отвращением небольшим: ишь, детсад какой развели. Ишь, в кружки плевать. А вот-то я вам сейчас задам - за чубы оттаскаю и разжалую по должностям.
Первый зам Дроныча - и законная же его супруга - Матильда Львовна императрицей рядом восседает. И тоже нос от кружки кривит. И в платочек дышит прерывисто. На посуду поруганную глядит так, будто мышь перед ней дохлая разлеглась.
- Это просто, - потрясенно супруга изрекает, - возмутительно. Такой конфуз! Такая гнусность! Помните, Иван Дроныч, эту кружечку я вам в самой Ницце прикупила в день нашего первого знакомства? И так вы ее обожали! Все разбить опасались. Берегли пуще всего на свете! Немедля накажите всех виноватых! Немедля!
Простой люд переглядывается, конечно. Матильду двадцать лет назад Иван Дроныч привез из одной глухой деревни. И звали ее тогда Манька Собакина. А вот - императрицей сидит и по Ниццам катается. Капиталистка нашлась. Гнать бы вас всех с буржуйского помоста. Это люд так думает себе.
Второй зам - зять Ивана Дроныча - кулаком по столу стучать начал. Он холерик был от природы.
- Все, - орет, - все для вас делаешь! Рабочие места создаешь! Кухни городишь! Деньги за безделье платишь! А вы вона чего - в кружки плеваться! Выгнать всех без выходного пособий! И волчий билет выписать!
И за чубы коллектив даже таскать рвется.
Третий зам - сын Ивана Дроныча - молчит и в носу ковыряет. Он парень молодой еще. Но на всякий случай строго челядь оглядывает. Хмурит брови и делает суровое лицо. Но из носа пальца не вынимает - молодежь все же.
К собранию и бухгалтера Андониду Фроловну выписали с домашнего графика. И она тоже в углу незаметно мнется. Вид имеет виноватый - старая закалка и совесть имеет. “Сто писят рублей, - думает про себя Антонида, - цельных сто писят рубликов на автобусе прокатала! И из-за глупости одной. Подумаешь-ка - плюнули ему. Ополоснул стакан под краном и дальше счастливо живи”.
- Штрафы им там навыписывай, Антонида, - зять все кричит, - прямо вот чтобы дырку от бублика получили, а не оклад! Развели тут беспределы! И выходное пособие вычитай!
Сидорова с Радиком Васю Клякина в спину подталкивают: признавайся, мол, ирод! Рассказывай руководству - как в кружку харкнул! И все разойдемся по уютным домам.
- А дальше чего, - спрашивает Иван Дроныч строго , - что далее от вас ожидать? Саботажа?! Кинжалу в спину? Уволить-ка всех к чертовой бабушке! И новых набрать! Хороших!
И тоже кулаком по столу хрястнул. Кружка эта подскочила и на пол грохнулась. И разбилась на мелкие кусочки.
Все, конечно, замерли. Все же из самой Ниццы утварь прибыла - не шуточка какая.
А зять, который холерик, даже натурально ногами затопал.
- Антонида, - орет опять, - на Афонькина все затраты по кружке иноземной спиши! Он и коллектив распустил напрочь. Пусть-ка отвечает по строгости закона! И гамашей мы в прошлый раз не досчитались. Все недостачи на него вешай! Все, что с девяносто седьмого году набежали!
Афонькин тут взвился. Одной рукой сердечное капает в стакан, а второй заявление пишет на уход.
- У меня, - Афонькин хрипит, - шесть иждивенцев на шее сидят! И седьмой на подходе! Ухожу! Надоело! Колупайтесь-ка со своими гамашами сами!
И уволился. А коллектив зять тоже в тот вечер разогнал - так за дорогого тестя разобиделся.
А через неделю правда всплыла.
И уборщица Клава виновником происшествия этого оказалась. Она, Клава эта, со своей кружкой приперлась как-то пол мести в “Гамаши”. И на столе ее забыла по чистой случайности. Кружка Клаве неизвестно откуда перепала - от какого-то Вани ей одной известного. И в ней чай пила она обычно с грибом. Как с лимоном обычные люди пьют. Есть такие грибы чайные. На вид нехорошо смотрятся, но чем-то, говорят, крайне полезны для организмов.