Джимми Раффин пел в тени своего младшего брата Дэвида, чей голос солирует в дюжине грандиозных хитов Temptations. Наличие такого соперника придает воистину "шекспировский" драматизм карьере двух этих экстраординарных вокалистов золотого века мировой поп-музыки, когда качество материала и качество исполнения были неотделимы друг от друга.
Мотаун был на слуху советского человека в том или ином виде постоянно.
Будь то (Reach Out) I'll Be There в исполнении югослава Арсена Дедича, или "Скрипяць мои лапти" Песняров, чей ритмический рисунок совпадает с Can I Get A Witness Марвина Гэя.
Разумеется, говорить о прямых и осмысленных аналогах этой разновидности соула в песнях наших артистов было бы безумием. Но, при желании, нелинейное сходство выделить все же можно.
Излюбленным форматом Джимми Раффина была ритмичная лирическая баллада, дающая возможность показать и экспрессию и фразировку, удерживая слушателя в постоянном напряжении, которое, по мере того, как затихат последние такты, сменяется апатией человека, пережившего встречу с чем-то не от мира сего. Такова была реакция на песни Вадима Мулермана, чьи аранжировки поражают сходством с вещами Вильсона Пикетта и Отиса Рединга.
Естественно, в них не было крика, хрипа и форсажа, недопустимых по здешним канонам пения, но их нетрудно было вообразить, будь они записаны в более свободной обстановке.
Впрочем, Мулерману удавалось выразить себя и без коронных приемов своих заокеанских чернокожих коллег. А вот отголоски его настроений в тамошней песенной лирике, всё более очевидные с каждым годом, представляют собй непостижимую мистическую загадку, без каких не обходится сравнительный анализ больших мастеров вокала.
Даже его последний заметный диск, с песнями братьев Гибб, при внимательном прослушивании, изумлял абсурдным количеством созвучий с советской эстрадой. Любую из песен с этой пластинки мог бы спеть Яак Йоала или Леонтьев.
И это, пожалуй, все, чем хотелось бы поделиться, вcпомнив про Джимми Раффина, бессменному добытчику бесполезных ископаемых.
