Жизнь БМ наших дней

Так, с черешней в Зуе… Это было… это было целое событие, знаете ли. Не просто ягоды рвать, а целая экспедиция, драма, можно сказать. Я-то, понятно, бывалый. Я с детства, как только до веток дотягивался, так сразу в этот сахарный плен. Руки по локоть в соке, щеки липкие, а в животе – лето. А тут мои друзья, Серега и Кирилл. Городские, выросшие на полках супермаркетов, где черешня – это ровные ряды, блестящие бочки и ценник. Какие уж тут деревья, какой тут запах! И вот мы приезжаем. Солнце жарит – нещадно...

Сердце забилось так, словно его поймали в неистовую сеть, и оно билось, рвалось, цеплялось за ребра, умоляя выпустить, но выпустить куда? Туда, где Она, где теперь и моя судьба, пусть и невидимо, но так явственно стучится. Узнать, что она здесь, в этом пыльном, забытом богом поселке у моря, где каждый двор – отражение моей тоски, где воздух пропитан запахом нагретой земли и тишины, было подобно удару молнии. В одночасье все вокруг обрело смысл, обрело цвет, хоть и краски эти теперь были окрашены горечью...

И вот, спустя год, мы снова собираемся. Заозерное. День рождения подруги. И все, как всегда, началось с поиска. Не подарка, не лишней пары колготок. Нет. С поиска самогона. Как будто без него праздник – не праздник, а так, собрание трезвых людей. Где искать? Ну, где еще, как не в деревне. Там, где время течет иначе, а самогон – это не бизнес, а искусство. Нашли. У армянской женщины с глазами, видевшими, наверное, еще Ленина. И вот он, наш спаситель, наша надежда. Трехлитровая банка. Апельсиновый аромат, терпкий, с легкой горчинкой...

Тут народ сибирский собрался, будто с ветром залетел, будто с сугробами принёс себя. Да и где ж? В Крыму! Чудно, аки лягушка в царских хоромах. Вот уж где поле для сказок, тут бы песни петь, да плясать, да душу отвести. А они – молча, будто на погребенье. И что ж тут за угощенье такое, что глазам не верится? Каши-малаши да супы мудреные, "Феникс МИКС" какие-то. Не иначе, как птица-жар наварила, чтоб народ оживить, чтоб корни их, сибирские, в крымской земле проросли. Вот и едят, и слезы катятся, аки роса с травы...

Коля хромал. Не просто прихрамывал, нет, а именно хромал – так, словно каждая его нога принадлежала другому телу, одно из которых осталось в далеком, пыльном детстве, а другое, неуклюжее и неритмичное, никак не могло угнаться за стремительным бегом времени. Этот диссонанс, эта вечная борьба двух половинок, отдавалась в его душе гулким эхом, заглушая радость от простых вещей, вроде солнечных зайчиков на ковре или бабушкиных пирогов. Но была у Коли другая, тайная жизнь, сотканная из шестеренок, проводов и мерцающих светодиодов...