Жизнь БМ наших дней

Крым… Вот ведь слово какое-то. Легкое, будто ветерок с моря. И сразу всплывает: солнце, море, кипарисы. Ну, это первое, что приходит на ум, как клише, да? А ведь хочется чего-то другого. Чего-то настоящего. Мы же все туда едем не просто так. Не только за загаром. Ведь так? Внутри каждого из нас что-то такое сидит, какая-то струна, которая отзывается на слово "Крым". И вот стоишь ты на набережной, смотришь на эту синеву, и думаешь: а что я, собственно, ищу? Покой, наверное. Просто остановить этот вечный бег, эту суету...

И вот он, финиш. Пятый день. Пятый, а кажется, что целая вечность прошла, вся жизнь пронеслась перед глазами, и вот мы здесь, в этом зале “Моего Бизнеса” в Симферополе, на пороге чего-то огромного, чего-то, что еще вчера казалось немыслимым. Дипломы. Звучит так просто, но за этим словом – столько надежд, столько лет мечты, о том, чтобы продавать. Продавать. Не просто товары, а частичку себя, частичку нашей земли, крымскую косметику, супчики и каши, сухостой и сухофрукты – все это сокровище, которое мы так любим, пустить в плавание по бескрайним просторам нашей Родины...

Симферополь, утро. Ещё прохладное, но уже солнечное. В эволюте не тесно и уютно. Четыре человека, четыре судьбы, и вот мы в одной машине, едем в Сакский район. Зачем? Да просто так. К горячим сероводородным источникам. Вчетвером. Кажется, именно такие моменты и есть настоящая жизнь. Не громкие праздники, не важные дела, а вот эти простые, немного нелепые вылазки. Мы едем, смеёмся, вспоминаем что-то, спорим о пустяках. За окном мелькают поля, брошенные сады, редкие деревушки. Чувствуешь, как городская суета остаётся где-то позади, а внутри появляется какая-то… тишина...

Ах, помилуйте, какая «крымская кухня»! Что это за диво дивное, откуда взялось, позвольте уж мне, человеку греховному, но, как говорится, пожившему, рассудить! Уж не привидение ли это новое, что вновь зародилось в головах у наших журналистов, которые, вместо того чтобы черпать вдохновение из глубин народной души, ищут его в каких-то заморских, да, право word, несуществующих понятиях? Есть, конечно, и татарская, и греческая, и итальянская, и армянская, и русская, и даже, смею сказать, кавказская — всё это, видите ли, отпечаток наложило, след оставило, как говорится, Бог велел...

Какую-то мглу, тяжелую, душную, навалилась вдруг на душу Раскольникова, когда он, бледный, словно привидение, шагнул из черной дыры лестницы в тусклый свет коридора. Но взгляд его, испуганно метнувшийся в сторону, замер, ударившись в то же самое, что и прежде, – в немое, потустороннее лицо Лизаветы. И в этот миг, когда мир сжался до двух существ, стоящих друг против друга, словно отражения в затуманенном зеркале, что-то дрогнуло в бездонных, скорбных глазах Лизаветы. Она смотрела на него – не на...

Симферополь, весна. Не та, что в старых фильмах, где сирень клонится до земли, а та, что в душе – вечная, полусонная, будто под гипнозом. Люди ползут по улицам, таща на себе не столько сумки с рынка, сколько груз неосоделанного. Прокрастинация здесь – не болезнь, а национальное достояние, как древние развалины или неиссякаемый источник парадоксов. Вот сидит, к примеру, в кафе с видом на мутное море, где-то в Алуште, молодой человек. На столике – остывший кофе и ноутбук, раскрытый на странице с резюме...

Сгусток усталости. Именно так. Не просто усталость, а именно сгусток, который, кажется, уже вырос внутри, под ребрами, и давит, пульсируя в ритм наливающейся свинцом пятки. Мечта. Она где-то там, за горизонтом, который давно уже слился с мутным небом, за пеленой из простуженных соплей и треснувших губ. Идти. Слово, которое потеряло всякий смысл, превратившись в команду: "Не останавливайся, пока не рухнешь". Давление. Оно скачет, как блоха на раскаленной сковородке, то взлетая до небес, грозясь порвать черепные коробки, то падая куда-то вниз, в черную бездну, откуда уже не вернуться...

Это было время, когда темнота казалась единственной реальностью. Не та, что после захода солнца, нет. Тот внутренний сумрак, в который затягивает, когда кажется, что все потеряно, и нет сил даже дышать. Слова застревали в горле, мысли путались, как нитки в старой шкатулке. И вот тогда, словно из ниоткуда, появились они. Песни Ивана Карпова. Я помню, как впервые услышал "Дурак". Эти слова ворвались в мою тишину, как ветер после долгого штиля. Не крик, не стон, а скорее… откровение. Тихий, такой знакомый, такой родной...

В воздухе повис еле уловимый запах озона и чего-то еще… чего-то, что напомнило Сергею запах старой пыли, смешанной с невысказанными надеждами. Он стоял перед чертежами, которые, казалось, дышали сами по себе. Не просто линии и углы, нет. Это были карты душ. Душ тех, кого он никогда не увидит, но чьи сердца бились бы в этих стенах, если бы те ожили. Роботы-архитекторы. Звучало как насмешка над самой сутью творчества. Но Сергей знал – или, по крайней мере, верил – что это не так. Он видел, как сложные...

Сто грамм с прицепом деревянному богу Через левое плечо, Чтобы он вспомнил про меня ненароком. Вот он, этот гимн. Гимн чего? Гимн реальности, которая, как старое зеркало, отражает нам нашу собственную потускневшую версию. "Буквы и экраны, скользкий ком правоты". Каждый проигрыш – будто эхо из глубин инстаграма, где мы, завороженные блеском чужих жизней, теряем нить собственной. Нас манит этот сияющий фасад, и мы, зомбированные лайками, скользим по нему, забывая, что истинная красота – не в фильтрах, а в искренних морщинах, появившихся от смеха, а не от напряжения...

Наступила очередная линейка, и класс 3А, понурый и нестройный, вытянулся вдоль доски, где тускло светились цифры. Именно в этот момент, когда шум в коридоре стих, а воздух в классе загустел от приторного запаха пластилина и несбывшихся надежд, в дверном проеме материализовался он. Робот-сентиент "Эмпат-7". Его корпус, отливающий ирисковой медью, казался слишком изящным для места, где основными героями были пыльные учебники и обиженные карандаши. Но в глазах-линзах, в их гипнотическом сиянии, было нечто такое, что заставляло даже самого отъявленного хулигана осесть на месте...

Лизавета, сестра Алены Ивановны, шла по пыльной улице, погруженная в свои нехитрые мысли. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, но ей, казалось, не было до этого дела. День выдался суматошным, и теперь, когда последние дела были сделаны, она с облегчением вздохнула, надеясь хоть ненадолго обрести покой. И вдруг, словно из-под земли, перед ней возник юноша. Незнакомый, но какой-то смутно знакомый, словно тень из прошлого. Он двигался как-то отрывисто, неуверенно, и тут она заметила – он ужасно худ...