Вечером на кухне

— Мам, ну он же мой отец. Я не мог не пустить. Виталик сказал это, загораживая спиной дверь в комнату, будто там лежало что-то, на что мне лучше не смотреть. У порога, притулившись к стене, стоял чужой чемодан — старый, с оборванной ручкой, перехваченной синей изолентой. Я не видела этого чемодана тридцать лет. И человека, который пришёл с ним, я тоже не видела тридцать лет и, честно сказать, надеялась не увидеть уже никогда. А теперь он сидел у меня на кухне, в моём доме, и пил чай из моей чашки, будто так и было задумано с самого начала...

Я копила на свой кабинет десять лет — свекровь собралась закрыть им вопрос за один воскресный обед. Она придвинула ко мне через стол свой блокнотик в кожаной обложке — в него она годами записывала, кто из родни сколько дал на общие нужды, — раскрыла на нужной странице и постучала перстнем по строчке. — Двести тысяч, Марина. И вопрос с опекой закрыт. Сироткам крыша нужна, а не твои растирания чужих спин. За столом стало тихо. Все смотрели на меня и уже заранее были на её стороне — я это чувствовала кожей, спиной, затылком...

СМС на телефоне мужа я прочитала случайно. Экран загорелся в тёмной прихожей, пока я стягивала сапоги, и я скользнула по нему взглядом просто так — как скользишь по чужой вывеске. «Она до девяти на смене, всё чисто, домой не гони». Писала его мать. А смену свою я в тот день закончила в шесть. Меня зовут Алина, мне тридцать семь, и восемь лет я прожила с Мишей в съёмной двушке на третьем этаже без лифта. Я мастер по маникюру — мои руки кормили нас с того дня, как мы расписались без гостей и без платья, потому что «сначала встанем на ноги, потом гульнём»...