Измены, двойная жизнь

Звонок в дверь во вторник в девятом часу — это всегда сосед за солью или курьер не туда. Я открыла, вытирая руки о фартук. На площадке стояла незнакомая женщина, держала мальчика за плечо, и сказала ровно, как заученное: — Здравствуйте. Никита Сергеевич дома? Он мой муж тоже. Я не сразу поняла слово «тоже». Сначала услышала «муж» — и уже открыла рот ответить, что да, муж, но он в командировке, вернётся в пятницу. А потом до меня дошло, какое там было первое слово. Маленькое такое слово, в три буквы, которое перечеркнуло семь лет...

— Оксана, давай по-взрослому. Квартиру я оставляю Карине. У тебя неделя. Сергей сказал это, не снимая куртки, прямо в прихожей. За его плечом, не разуваясь, стояла женщина лет двадцати семи. Она оглядывала мою прихожую — медленно, по часовой стрелке, как покупатель осматривает комнату перед тем, как занести задаток. Дольше всего её взгляд задержался на моих тапках у двери. Так смотрят на вещь, которую забыли вынести. Я держала в руках пакет с продуктами. Внутри подтаивало мороженое — взяла на обратном пути с работы, думала, посидим вечером...

В то воскресенье я, как обычно, с вечера поставила тесто, а с утра достала из духовки яблочный пирог в старой чугунной форме. Серединку у нас никто не трогал — это была Зосина привилегия с тех пор, как ей исполнилось восемь. Она выедала мякоть ложкой прямо из формы, пока я ругалась, что обожжётся, и мы оба знали, что это ритуал, а не баловство. Я повар в школьной столовой через две улицы от дома — встаю к шести, к завтраку на три сотни голодных ртов. И дома, по выходным, готовлю и пеку: руки по-другому не умеют...

Зал ресторана «Прага» на окраине пах разогретыми канапе и чьими-то слишком сладкими духами. На входе стоял стол с бейджами — кто-то от руки, синим маркером, надписал на каждом имя и девичью фамилию. Я нашла свой не сразу. «Алёна Северцева». Восемнадцать лет я была Алёна Гончарова. А тут, у этого стола, снова стала той, кем уезжала когда-то из нашего района — на такси, с одним чемоданом и убеждением, что меня предали. Я приколола бейдж к лацкану и вошла. Из колонок тянулся наш выпускной вальс. Под него никто не танцевал...

Каждую пятницу, в начале седьмого, Лев снимал обручальное кольцо. Делал он это у двери, не таясь и будто бы между делом: подцеплял ободок большим пальцем, проворачивал раз, другой — и стягивал. Кольцо уезжало во внутренний карман серого пиджака с протёртыми локтями, который он надевал только по пятницам. На безымянном оставалась светлая полоска — кожа там не загорала даже летом. — Я к Семёну, — говорил он. — Не жди к ужину. И уходил. Три года я смотрела на эту полоску и молчала. Сначала думала — нашёл подработку, неловко при чужих светить семейным...

Платье висело на дверце шкафа, и я полчаса не решалась его надеть. Не потому что боялась. Просто хотелось ещё немного побыть в халате — последние минуты, когда я ещё просто Ника, а не невеста, которую через два часа поведут к столу с золочёной табличкой «Молодожёны». В комнате пахло лаком для волос. Эльвира пшикала из баллончика, целясь мне в затылок, и мелкая морось оседала на зеркале — по нему уже ничего нельзя было разглядеть, кроме двух мутных пятен вместо нас. — Стой ровно, — сказала она. — Ты дёргаешься...