Свекрови, невестки, родня мужа

За шесть лет Яков делал мне предложение трижды. И трижды его мать слегала ровно за неделю до свадьбы. В шкафу у меня висят три платья. Три чехла на молнии, и под каждым — бирка, которую я так и не срезала. Первое цвета топлёного молока, простенькое. Второе уже подлиннее — раз ждём, думала, пусть будет красивее. Третье брала почти со злостью, на распродаже, будто говорила сама себе: не больно-то и хотелось. Меня зовут Вероника. Мне тридцать один. Якову тридцать шесть, и он до сих пор говорит «сейчас, погоди», когда речь заходит о том, что откладывать уже нельзя...

В тот вечер от меня пахло хлебом — как всегда после смены. Мука въелась мне в кожу рук так, что не отмывается уже лет шесть, сколько ни три. Софа говорит, это профессиональное, как у маляров краска под ногтями. Я не спорю. У меня руки пекаря, и я ими горжусь — они выкормили нас двоих. Сестра сидела у меня на кухне, болтала ногами на высоком табурете и кромсала лук к нашему позднему ужину, шмыгая носом и ругаясь на луковицу. Миша делал уроки в комнате и каждые пять минут кричал оттуда, сколько ещё примеров осталось...

Лука родился в марте, в ночь, когда за окном шёл мокрый снег и тут же таял на асфальте. Я запомнила не боль и не врачей — это всё прошло мимо, как чужое кино. Я запомнила, как Архип в коридоре больницы стоял, привалившись к стене, и его крупные руки висели вдоль тела, будто он не знал, куда их деть. Он не умел говорить такие вещи вслух. Он просто стоял и смотрел на свёрток, и я поняла: всё. Дальше будет другая жизнь. Первые недели слились в одно бессонное пятно Архип научился носить сына на согнутой руке, как мешок с мукой, и страшно этим гордился...

Я выставила Прохора в одних носках. Туфли он надевал уже на площадке, сидя на холодной ступеньке, как мальчишка, которого вывели с урока за дверь. Левый ботинок не лез, он бил пяткой об пол, и связка ключей на карабине у его пояса звякала в такт. — Дин, ну хватит уже, — сказал он снизу вверх. — Дай я хоть нормально обуюсь. — Обувайся, — ответила я. — На лестнице места много. Над нами мигала лампочка. Она мигала на нашем этаже третий месяц, Прохор всё обещал поменять, всё «в выходные», и вот теперь этот свет рваными вспышками падал ему на макушку, где уже просвечивала кожа...

Судки я собрала ещё накануне вечером. Куриные котлеты Ясоньке — без лука, она лук выбирает вилкой и складывает горкой на край тарелки. Творожная запеканка Мирону, с изюмом только по углам, как он любит. Крышки синие, чтобы не путать с моими, домашними. Я так делаю десять лет — с того дня, как Вова привёл Милену и сказал прямо от порога: «Мам, мы ждём ребёнка». В то утро я приехала к девяти. Поднялась на их этаж — в чужих подъездах всегда пахнет каким-то освежителем, сладким и липким, не то цветы, не то леденец...

На шестидесятилетие Тамары Афанасьевны я собиралась как на экзамен. Гладила платье дважды, перекладывала в коробке фарфоровую балерину — ту самую, которой свекровь когда-то любовалась в витрине и обронила: «дорого». Я искала эту балерину три недели по комиссионкам, нашла, завернула в три слоя бумаги. Думала: хоть сегодня обойдётся без шпилек. Хоть в юбилей. Фёдор всю дорогу в машине крутил радио и подпевал. Ему было легко. Ему всегда было легко — это я ехала с гудящей головой и заготовленными улыбками...