Вечером на кухне

Я копила на свой кабинет десять лет — свекровь собралась закрыть им вопрос за один воскресный обед. Она придвинула ко мне через стол свой блокнотик в кожаной обложке — в него она годами записывала, кто из родни сколько дал на общие нужды, — раскрыла на нужной странице и постучала перстнем по строчке. — Двести тысяч, Марина. И вопрос с опекой закрыт. Сироткам крыша нужна, а не твои растирания чужих спин. За столом стало тихо. Все смотрели на меня и уже заранее были на её стороне — я это чувствовала кожей, спиной, затылком...

СМС на телефоне мужа я прочитала случайно. Экран загорелся в тёмной прихожей, пока я стягивала сапоги, и я скользнула по нему взглядом просто так — как скользишь по чужой вывеске. «Она до девяти на смене, всё чисто, домой не гони». Писала его мать. А смену свою я в тот день закончила в шесть. Меня зовут Алина, мне тридцать семь, и восемь лет я прожила с Мишей в съёмной двушке на третьем этаже без лифта. Я мастер по маникюру — мои руки кормили нас с того дня, как мы расписались без гостей и без платья, потому что «сначала встанем на ноги, потом гульнём»...

— Ты без меня никто, Света. Подпиши и радуйся, что хоть это даю. Конверт лёг на кухонный стол, поверх листов, которые я правила с шести утра. Двести тысяч и старый «Ниссан» — столько стоила, по мнению Игоря, женщина, прожившая с ним двадцать четыре года. Он даже не сел. Остановился в дверях своей уже бывшей кухни, не сняв обуви, будто заскочил на минуту к малознакомым людям. — По документам ты кто? — продолжил он тем же лекторским тоном, каким перечислял со сцены «три ошибки начинающих». — Домохозяйка...

Бабушка села рядом, поставила на колени старую хозяйственную сумку и сказала, глядя не на меня, а на табло с номерками под потолком: — Я сына вырастила, а сюда пришла одна. Он и не знает, что я тут. Я думала, ослышалась. В коридоре поликлиники пахло хлоркой, вдоль стены на пластиковых стульях сидела очередь — человек пятнадцать, и все смотрели на красные цифры, как на приговор. Мой номер был двести четвёртый. До него оставалось ещё десятка два душ и, судя по скорости, вся моя оставшаяся жизнь. — Простите? — сказала я...