Проза жизни

Картошка на сковороде уже зарумянилась, я как раз собиралась выключать, когда в дверь позвонили. Да так, будто пожарные приехали — длинно, отчаянно. Я аж вздрогнула. Вытерла руки о фартук, глянула на часы — без пятнадцати восемь...

Я сидела на дизайнерском диване цвета «испуганная нимфа» и чувствовала себя примерно так же. Только нимфа, вероятно, не пахла ванилином и тушеной капустой, а от меня этот уютный, но совершенно неуместный здесь аромат исходил волнами...

Тишина в квартире стояла не просто зловещая, она была какой-то стерильной, словно воздух пропустили через медицинский фильтр. Я стоял посреди спальни и смотрел на распахнутые дверцы шкафа. Там, где еще утром висели платья Марины, теперь сиротливо покачивались пустые плечики...

Валерий остановился перед дверью собственной квартиры, чувствуя, как ручка чемодана медленно, но верно удлиняет его правую руку до колена. Возвращение блудного мужа — жанр классический, требующий либо покаянной головы, либо наглости...

— Этот ребенок не от меня. Он рыжий! Сергей произнес это так буднично, будто заметил, что хлеб подгорел. На руках у меня спал наш двухнедельный Даня, пахнущий молоком и чем‑то еще — новым, хрупким, таким, за что люди обычно держатся, а не выбрасывают в подъезд...

Алисе было двадцать три года, когда она узнала, что любовь — это не то, что говорят на свадьбах. Любовь — это когда тебе суют ручку и говорят: «Подпиши отказ от собственного ребёнка». И стоят над душой, пока ты не подпишешь...

— Это традиция, — сказал муж, когда я меняла простыни в гостевой комнате. — Серёга всегда останавливается у нас по дороге домой. Он же мой брат. Привыкай. Я молчала. Три года брака, три года вахтовых кошмаров...

Бумага была плотной, дорогой, с тиснением. Желтоватый листок лежал на моей подушке, словно ядовитая змея, свернувшаяся в кольцо перед броском. Почерк Елизаветы Андреевны я узнала бы из тысячи: острые, колючие буквы, которые не писались, а вырезались на бумаге...

В зале дорогого ресторана две женщины, две сестры сидели одна напротив другой и в упор смотрели друг на друга. — Ты просто завидуешь, Женя, — Рита промокнула губы салфеткой, небрежно отбрасывая её на стол...

Марина стояла посреди тротуара, прижав ладонь к горлу, будто кто-то невидимый сжал ей дыхание, — и смотрела в спину мужа. — Господи… — прошептала она. — Господи, какая же я дура. Он шёл впереди — метрах в тридцати, не больше...

— Сережа, ну ты же мужик, поймешь, — говорил Виктор Степанович, занося в прихожую огромный целлофановый пакет с вещами. — У меня там трубы прорвало. Страховка есть, ремонт сделают, но жить невозможно...