Нежные строки. Детские истории

Вечерний свет лился через кухонные занавески, окрашивая тарелку с остывшим супом в золотистый цвет. Алеша, сжимая ладошками края стула, всхлипывал так громко, что даже чайник на плите будто вторил ему тихим шипением. Его щеки были мокрыми от слез, а взгляд уткнулся в царапинку на столе — ту самую, что он всегда разглядывал, когда боялся поднять глаза. — Ну почему ты плачешь? — голос отца, Сергея, прозвучал резче, чем он сам этого хотел. Он сам вздрогнул от этой своей строгости, но продолжил, сжимая журнал, который так и не дочитал: — Ведь ничего же не случилось! Суп не съел? Не страшно...

Весеннее солнце, еще робкое, пробивалось сквозь тучи, растапливая последние остатки снега на крышах изб. Деревня просыпалась от зимнего сна. В избе Агафьи, хозяйки с руками, иссеченными морщинами, как старые корни, уже гудел огонь в печи. На столе тесто — желтое, как яичный желток, а чугунная сковородка, круглая и массивная, грелась на углях. Та самая, специальная блинная, что досталась ей от бабки с незапамятных времён. — Бабушка, а правда, первый блин всегда комом? — спросила внучка Маша, сидя за столом в ожидании блинов...

Случилась эта история в сибирской деревне Покровка, затерянной меж вековых кедров, в январе 1962 года. Зима сковала землю морозами под сорок, дым из труб поднимался к небу столбом, а детишки бегали в школу, обмотав лица шерстяными шарфами до глаз. На краю деревни, у старой колокольни с облупившимся крестом, стояла хлебопекарня «Золотой колос» — островок тепла, где немолодой уже пекарь Федор Семёнович пек свой знаменитый ржаной хлеб на закваске, секрет которой унесла в могилу его Марфа. *** Федор прикрыл заслонку печи, слушая, как трещат поленья...