Юрлисица

Марина стояла с корзинкой: хлеб, молоко, йогурт для Мишки, пачка чая. Ничего лишнего. Кассирша пробила покупки — 847 рублей. Марина сунула карту в терминал, набрала пин. Пип. Операция отклонена. — Повторите, — буркнула кассирша. Марина набрала снова. Пип. Отклонено. Сердце ухнуло. Она проверила телефон — СМС от банка: «Попытка оплаты 847 руб. Отказано. Остаток: 124 руб. 37 коп.» Остаток — 124 рубля? Вчера было двадцать тысяч! — Девушка, может наличными? — кассирша уже косилась на очередь. Марина порылась в кошельке...

За окном висела плотная, безнадежная ноябрьская хмарь. Дождь не шёл, а висел в воздухе мелкой взвесью, от которой портилась укладка и настроение. В бухгалтерии пахло кофе и только что печатавшим лазерным принтером, но Насте этот запах сегодня не приносил успокоения. Настя, бухгалтер небольшой, но гордой фирмы, вот уже двадцать минут сходила с ума. Ей срочно — «вчера» — нужно было найти письмо от поставщика канцтоваров с актом сверки. Но почтовый ящик жил своей, совершенно разнузданной жизнью. — «Серебряная...

В квартире пахло лекарствами, кошачьей мочой и почему-то осенними яблоками, хотя за окном сияло январское солнце. Мария Петровна умирала трудно, но тихо, как и жила. Она лежала на высоких подушках — маленькая, высохшая, похожая на фарфоровую куклу, которую забыли убрать в коробку. Павел сидел рядом. Ему было сорок два, руки у него дрожали, а сердце колотилось где-то у горла — то ли от страха, то ли от двухдневного воздержания. — Пашка, — шепнула мать, не открывая глаз. — Пообещай мне. — Всё, что хочешь, мам...

Москва за окном кофейни куталась в мокрый снег, похожий на полчища белых мух, но у Геннадия внутри цвели майские сады. Он отхлебнул раф с лавандой — слишком сладкий, женский какой-то, но бариста сказал, что это тренд, — и довольно прищурился на экран ноутбука. — Петь, ты посмотри на это, — он развернул ноутбук к другу, который меланхолично жевал круассан. — Это же золотая жила. Я тебе говорю, «темка» верная. — Да вижу я, — пробормотал Петр. — Машинки как машинки. Китайский ширпотреб. — Не машинки, Петя, а интеллектуальная собственность! — наставительно поднял палец Гена...

За окном мёл тот самый противный, бесконечный январский снег, от которого хочется зарыться в плед и не высовывать нос до весны. В квартире Лизы пахло свежесваренным кофе и корицей — запахом уюта, который она так старательно создавала вокруг себя, словно выстраивала крепостную стену против серого, неуютного мира. Лиза была дизайнером интерьеров. Талантливым, но, как говорила ее мама, «совершенно неприспособленным к жизни». Она умела отличить пятьдесят оттенков бежевого, но терялась, когда нужно было заполнить декларацию...

Тридцатое декабря. Алина стояла на стремянке, осторожно развешивая на елке серебристые шары. В комнате пахло мандаринами и свежими плюшками — Паша, ее парень-айтишник, ковырялся с гирляндой, бормоча под нос: — Опять эти узлы, как код с багами. Квартира утопала в уюте: мишура на подоконнике, плед на диване, за окном падал редкий и крупный снег. Новый год стучался в дверь, обещая передышку от ее бесконечной судебной работы. Дверной звонок разрушил идиллию, как пожарная сирена. Алина спустилась со стремянки, открыла — и замерла...

Осень в этом году выдалась такой, что хотелось немедленно завернуться в плед, взять кота (которого у Алины не было) и не выходить из дома примерно до мая. За окном уныло моросило, серые панельные многоэтажки спального района выглядели как мокрые картонные коробки, а в кабинете управляющей компании «ЖилКомСервис» пахло пылью, старой бумагой и дешевым зеленым чаем с жасмином. Алине было двадцать три, у неё был красный диплом юрфака, хронический недосып и зарплата в восемнадцать тысяч рублей, которой хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду и оплатить проезд до работы...

В офисе управляющей компании пахло дешевым растворимым кофе, пылью от папок-скоросшивателей и смутной тревогой. Варвара Павловна — для своих просто Варя — этот запах знала наизусть. Она работала комендантом уже пять лет и привыкла, что ее жизнь измеряется не часами, а подписанными актами, заявками на вывоз мусора и бесконечными жалобами жильцов на то, что «в третьем подъезде снова кто-то курил». Варя ненавидела хаос и любила, когда все лежало по полочкам. Но сегодня хаос пришел к ней вместе с вызовом в кабинет бухгалтерии...

Лена любила запах своего офиса. Это был специфический, ни с чем не сравнимый аромат: смесь нагретого пластика, свежей белой бумаги и едва уловимого озона. Для кого-то — обычная канцелярия, для Лены — запах свободы. Ей было тридцать четыре, и она гордо именовала себя «самозанятой». После долгих лет работы в душной бухгалтерии, этот полуподвальчик казался ей раем. Она сама выбирала технику, как выбирают друзей. Ноутбук с серебристой крышкой и три принтера: два лазерных работяги и один цветной, капризный, но талантливый...

За окном суда лил дождь — серый, безнадежный, бесконечный, какой бывает только в Москве в ноябре, когда кажется, что солнце умерло навсегда. В зале заседаний было душно. Петр Волков, большой, нескладный мужчина в потертой куртке, чувствовал себя абсолютно несчастным. Ему хотелось скорее приступить к выполнению очередного заказа, чтобы заработать денег, а не стоять здесь и оправдываться перед этой строгой судьей. — Ваша честь! — голос у Петра был хриплый, простуженный. — Ну какой я продавец? Я же...

В дверь настойчиво позвонили — нетерпеливо и требовательно, словно за порогом стояла не просто неприятность, а самая настоящая беда, не привыкшая ждать приглашений. Васса Аристарховна отложила книгу и неспешно пошла открывать. Так и есть. На пороге стояла Зинаида, её неизменно активная и сердобольная соседка, а рядом с ней, вцепившись в её локоть как в спасательный круг, — незнакомая молодая женщина с бледным, осунувшимся лицом. — Васса Аристарховна, простите, что без звонка! Тут такое дело… Беда у нас, — зачастила Зинаида, пытаясь одновременно и говорить, и поддерживать свою спутницу...

Для Анны Петровны утро было привычным: быстрый завтрак, тёплое пальто и знакомый маршрут на работу, который она проделывала почти тридцать лет. Она вышла из подъезда, вдыхая морозный воздух, и уверенно направилась по тропинке, протоптанной жильцами в нечищенной снежной каше. Шаг, хруст под подошвой — и внезапная пустота. Мир качнулся, и Анна Петровна всем телом рухнула на бок. Падение было таким резким, что она не успела ни вскрикнуть, ни выставить руки. Первой пришла не боль, а оглушающий, сухой треск кости, который она скорее почувствовала, чем услышала...