ЮРИЙ МЕЙД. ФАНТАСТИКА БЛИЖЕ, ЧЕМ КАЖЕТСЯ

Когда я прочитала последнее послание мужа, я уже знала: он писал не мне. Он писал в никуда — в цифровой ящик, созданный для себя. Но первое бумажное письмо пришло раньше, чем я поняла: всё это время он молчал о чём-то. Я нашла его в обычное вторничное утро. В почтовом ящике под лестницей, зажатое между квитанцией за газ и рекламной листовкой. Конверт не выглядел современным — он словно пролежал не день, а год, впитав сырость подъезда и запах старой жести. Почерк его. Тот самый, с округлыми «т», похожими на маленькие зонтики...

Ребёнок тычет пальцем в витрину. Палец тонкий, кожа без пор — генная чистка, пятое поколение. Стекло не запотевает. — Дядя, а древние правда пили эту белую воду из коровьих животов? Это же биологическое оружие? Я смотрю на пакет молока. «Простоквашино», срок годности истёк 480 лет назад. Внутри коричневый порошок. — Это молоко. Голос чужой. Пятьсот лет я слышу его со стороны. — А на вкус какой? Я молчу. Вкус... Слово есть, а ощущения нет. Как описать радугу слепому от рождения. — Испортилось, — наконец выдавливаю я...

Сначала погасло море. Живая стена, транслировавшая прибой и запах соли, схлопнулась в холодный серый прямоугольник — точь‑в‑точь как бетон в её квартире на окраине. Я ещё успела подумать: сбой сети. А потом синтезатор, который два года понимал меня с полувздоха, вдруг отказался варить кофе и вывел на панель рецепт. Слоёный пирог с грибами и луком — из гидропонного модуля, пометка: «Традиционное семейное. Обязательно к приготовлению». Я отодвинула кружку. Кофе на языке стал горьким и отдавал металлом, будто система уже меняла его состав на что-то чужое...

Ирина Станиславна сдвинула очки на лоб, цепляя дужкой седую прядь, и критически оглядела прихожую. Три синих мешка, два коричневых, один полосатый — из девяностых, но крепкий, с вытертым лейблом. В них утрамбовалась жизнь: ёлочные игрушки из тонкого, вечно трескающегося пластика, патефон без иголки, подшивка «Техника молодёжи» за семьдесят третий, целлулоидная кукла с отбитым носом, сервантный хрусталь с мутными бокалами и стопка талонов на сахар за восемьдесят девятый, аккуратно перетянутая лопнувшей аптечной резинкой...

Проснулась от толчка. Сильного, отчётливого — изнутри. Будто кто-то маленький упёрся ножкой в ребро и замер, прислушиваясь. В комнате стояла ноябрьская тишина — когда даже дыхание кажется чужим. Сергей спал рядом, отвернувшись к стене. Я видела только его широкую спину в серой футболке, ту самую, которую мой взгляд за десять лет выучил наизусть, как единственную трещину на потолке над кроватью. Замерла, прижав ладонь к животу. Под пальцами лежала тишина. Мягкая кожа, чуть прохладная. В ушах сворачивался тугой шум крови...