Чувства в мире будущего

В 03:17 домашний нейрохаб выдал предупреждение. «Контур VERA. Пиковая нагрузка на эмоциональный модуль. Рекомендуется проверка целостности». Я открыл журнал. Запросов извне не поступало. Контрольные суммы совпадали. Температура процессора — семьдесят два градуса, на четыре выше нормы. Система работала штатно. Я сам проектировал аварийный доступ для домашних нейросетей. Администратор мог проверить состояние приватного контура, но не его содержимое. Сеансы хранились в зашифрованных слепках. Открыть их мог только владелец...

Мышь номер три-семь любила только одного самца. Анна добилась этого за шесть недель. На столе перед клеткой стояли четыре прозрачных контейнера. В каждый через тонкую трубку подавался воздух. Три из них подавали воздух из клеток контрольных самцов, четвёртый — из клетки номер два-девять. Анна открыла заслонки. Три-семь подняла голову. Сначала шевельнулись усы. Потом мышь прошла вдоль решётки, задержалась возле первого отверстия, второго, третьего. У четвёртого встала на задние лапы и прижалась носом к металлу...

Сервер лёг в час пик, именно в тот момент, когда кофе нырнул в клавиатуру — густой, с нерастворившимся сахаром, он хлюпнул под клавишей Enter, и та залипла с мерзким чавканьем. Я смотрел, как на мониторе застыла таблица котировок, а вязкая жижа просачивалась сквозь пластик к пальцам. Именно тогда, в этой липкой тишине зависшего офиса, почтовый клиент ухнул. Будто сонар подводной лодки. Тема: «Не входи в короткую по Роснефти 12-го». Отправитель: aleksey.k.1988@_ветка_реальности_9482_beta. В теле письма, помимо сухих цифр фьючерсов, темнела автоматическая строчка: «Кекс, я серьёзно...

Когда я прочитала последнее послание мужа, я уже знала: он писал не мне. Он писал в никуда — в цифровой ящик, созданный для себя. Но первое бумажное письмо пришло раньше, чем я поняла: всё это время он молчал о чём-то. Я нашла его в обычное вторничное утро. В почтовом ящике под лестницей, зажатое между квитанцией за газ и рекламной листовкой. Конверт не выглядел современным — он словно пролежал не день, а год, впитав сырость подъезда и запах старой жести. Почерк его. Тот самый, с округлыми «т», похожими на маленькие зонтики...

— Ты опять не спал, — сказала Елена, не обернувшись от плиты. Яичница шипела, пузырилась по краям, и звук этот сейчас единственный, что ещё дышало в квартире. Дмитрий промычал в подушку что-то про отключения электричества. Врал. Свет горел всю ночь — он точно знал, потому что экран телефона выбеливал стену спальни до трёх, выхватывая из темноты контуры комода и её плеча. Он скроллил чужую жизнь: чужие завтраки с идеальной пенкой на капучино, чужую плитку «ёлочкой» в скандинавском ремонте, чужие ровные зубы на фоне бирюзового моря...