Рассказы чумного доктора

Петлю уже затянули, когда капитан Раймон де Бри сказал: «Снимите её». Девушка висела на суку старого дуба — босая, в разодранном платье, с кляпом во рту. Местные крестьяне стояли полукругом с факелами, и в их глазах горело то самое праведное бешенство, которое Раймон знал лучше, чем молитву...

Он первым пришёл запах. Не тот сладковато-гнилостный дух чумы, которым уже пропиталась каждая щель в Англии от Дувра до Шотландских границ. Другой. Пахло озоном после грозы, пахло жжёной костью и ещё чем-то — тем, что заставило Томаса-Угля опустить клещи и поднять голову...

Замок Вельзбург стоял на острове посреди черного, как деготь, озера. Осенние туманы, рождавшиеся на его поверхности, окутывали крепость на месяцы, превращая ее в призрачное видение из сырого камня и отчаяния. Воздух в его стенах насквозь пропитался запахом влажной шерсти, дыма и чего-то еще — едкого, кислого, как запах испортившегося уксуса и старой крови. Этот запах был особенно силен у восточной башни, где находился вход в Темницу. Само отверстие в полу тюремной караульни не внушало доверия. Это был не люк, а зияющая яма метра три в поперечнике, облицованная скользким от влаги камнем...

Осень входила в замок де Марк не золотом листвы, а ледяными пальцами тумана, пробирающимися сквозь щели в каменной кладке. В высоких залах, где на стенах висели почерневшие от времени гобелены, уже целую неделю пылали гигантские камины, но холод был иного свойства — внутренний, исходящий от самого сеньора Рауля де Марка. Он стоял у окна своей опочивальни, глядя, как служанки метут последние листья с внутреннего двора. Его лицо, когда-то считавшееся благородным, теперь обрюзгло от вина и неутоленного тщеславия...

Холод в монастырской башне был особым — сухим, пронизывающим кости, не оставляющим надежды на тепло. Воздух пах старым камнем, машинным маслом и воском свечей, которые теперь горели день и ночь. Братец Лука, часовщик, слепой от рождения, не видел ни камней, ни свечей. Он видел время. Или, вернее, слышал его тиканье в шестеренках и маятниках, которые он создавал своими тонкими, изрезанными старыми шрамами пальцами. Его величайшее творение стояло перед ним — башенные часы для аббатства Святого Иакова...

Город Глостер проснулся в сумерках, которых не должно было быть. Вместо привычного осеннего солнца, пробивающегося сквозь туман, над крышами, башнями и шпилем собора нависало нечто иное: гигантская, мерцающая пелена. Она была полупрозрачной, как застывшее мыло, и отливала болезненным перламутром, отбрасывая на улицы холодный, бестелесный свет. Солнца не было видно — лишь размытое, молочное пятно на огромном куполе, нависшем так низко, что казалось, вот-вот коснется самых высоких зданий. Паника началась тихо, как подкожный трепет...

Деревня Вейдендорф утопала в осенней грязи. Дождь, ливший неделями, вымыл последние краски из пейзажа, оставив только оттенки серого и грязно-коричневого. Воздух в низких, почерневших от сырости домах пах влажной шерстью, кислой капустой и страхом. Именно страх и привел людей к хижине Марты. Ее дом стоял на отшибе, у самого края Темного леса. Небольшой, с крышей, поросшей мхом, он казался частью пейзажа — таким же древним и недобрым. Внутри пахло сушеными травами, воском и чем-то еще, сладковатым и тленным, как запах старой земли...

Дуэль состоялась на заре в туманном яблоневом саду, принадлежавшем отцу леди Изабель. Воздух был влажен и холоден, каждая травинка отяжелела от росы, похожей на слезы. Сэр Готфрид де Марк, рыцарь с репутацией человека, более привычного разбивать черепа в бою, чем слагать сонеты, стоял, сжимая эфес рапиры. Его противник, трубадур по имени Арман, был бледен, но держал шпагу с удивительной для менестреля уверенностью. — Откажись от нее, — глухо проговорил Готфрид. Его голос был похож на скрежет камня...

Замок Фалькенштайн стоял на утесе, как застывший крик. Его некогда гордые башни почернели от дождя и горя, а в бойницах свистел осенний ветер, наполняя пустые залы протяжным стоном. Год назад здесь вымерла вся знать — от лорда Роджера до последнего кухонного мальчишки. Виной тому была не чума, а иная напасть — пляска Святого Вита. Она пришла с бродячими музыкантами, и уже через неделю по каменным галереям носились обезумевшие люди в парче и шелках, их тела выписывали неконтролируемые па, пока сердца не разрывались от истощения...

Осень в деревне Ульмсдорф была не временем года, а наказанием. Холодные дожди вымывали последнее тепло из почерневших от времени бревенчатых изб. Дым из труб стелился по земле, не в силах подняться в свинцовую высь. Именно в такую погоду, возвращаясь из леса с охапкой хвороста, Мартин и Эльза нашли его. Он лежал в углублении меж корней старого вяза, завернутый в грубую, но чистую холстину. Не плакал. Просто смотрел большими, темными глазами на хмурое небо. Эльза, женщина с лицом, изъеденным годами безуспешных молитв о ребенке, рухнула на колени...

Деревня Мюльдорф тонула в осенней слякоти. Дождь, моросивший неделями, превратил единственную улицу в коричневую реку, а воздух пропитал запахом мокрой соломы и отчаяния. На самом краю, у темного леса, стоял дом Томаса-ткача. Небольшой, с покосившимися ставнями, он отличался от других лишь странным, почти неестественным дымком, что вился из трубы даже в безветренную погоду — густой, молочный, пахнущий сушеными травами и чем-то сладковатым, забытым. Внутри, в низкой горнице, было не по-деревенски чисто...

Аббатство Святого Варфоломея утопало в вечных осенних туманах. Каменные стены, толщиной в три человеческих роста, впитывали сырость, словно губки, и теперь холод пробирался до костей даже в самый жаркий день. Воздух в монастыре был густым и неподвижным, пахнущим воском, ладаном, затхлой водой из колодца и чем-то еще — вечным запахом тлена, приглушенного, но не побежденного благовониями. Брат Ульрих, хранитель реликвария, знал этот запах лучше всех. Он был мужчиной лет пятидесяти, с аскетичным лицом, прорезанным глубокими морщинами, и руками, привыкшими к тонкой, почтительной работе...