Негромкие Истории | Рассказы о жизни и любви

Больничная палата пахла йодом и безнадёжностью. Три кровати, три тумбочки, три одиноких женщины, которых жизнь загнала в угол и оставила лечить не столько тела, сколько души. Первой привезли Тамару Львовну. Её доставила «Скорая» ночью, после того как соседка услышала грохот и вызвала бригаду. Тамара упала в ванной — не от слабости, а от отчаяния. Она просто села на холодный кафель и не смогла встать. Не физически. Морально. В карте вызова написали: «Гипертонический криз». Но на самом деле диагноз был другой: «Сорок лет в клетке»...

— Это не хлам, Лена. Это — эпоха. Ты просто не чувствуешь энергию вещей, — заявила Лариса, прижимая к груди плюшевого медведя. У медведя не хватало одного глаза, а второй висел на честном слове и нитке мулине. От игрушки пахло пылью так сильно, что у меня зачесалось в носу. Мы стояли в коридоре двухкомнатной квартиры, доставшейся моему мужу Вите и его сестре Ларисе от покойной тети Тамары. Тетя была женщиной широкой души и, как выяснилось, феноменальной накопительной способности. — Лара, — я старалась...

Тишина в квартире сына была плотной, ватной, какой-то медицинской. Вера Андреевна, привыкшая к тому, что дом — это живой организм, где поскрипывает паркет, тикают часы с маятником, а за окном шумит старый тополь, здесь чувствовала себя космонавтом, забывшим надеть шлем. Её чемодан стоял в прихожей чужеродным объектом. Слишком пухлый, слишком потертый, обклеенный старыми багажными бирками — свидетель прошлой, активной жизни. А вокруг простиралось царство бежевого и серого. Ни одной лишней детали. Ни статуэтки, ни брошенного журнала, ни даже магнита на холодильнике...

Ольга всегда считала, что замуж после тридцати пяти выходят только в двух случаях: либо от большого отчаяния, либо от большого расчета. Сама она в эту статистику не вписывалась. Отчаяния у неё не было — была отличная «двушка» в сталинке с потолками три двадцать, должность ведущего аудитора и кот породы мейн-кун, который заменял ей и психолога, и грелку, и собеседника. Расчета тоже не наблюдалось: её избранник, Сергей, богатствами не обладал, зато обладал тем редким качеством, которое женщины за тридцать ценят выше нефтяных скважин...

Тишина в квартире №48 стояла с самого утра. Похороны прошли, как в тумане. Странно, но Елена не плакала. Ей было стыдно перед соседками, перед дальней родней, приехавшей из-под Тулы, даже перед батюшкой в церкви. Все ждали от нее истерики, обморока — ведь она, Леночка, 58 лет прожила с мамой бок о бок, ни мужа, ни детей, только эта бесконечная, душная, симбиотическая связь. А Елена чувствовала не горе, а пугающую, звенящую легкость. Будто с плеч сняли рюкзак с камнями, который она тащила в гору с первого класса...

Вера Анатольевна протерла хрустальный фужер в третий раз, хотя он и без того скрипел от чистоты. Посмотрела на свет: ни пятнышка, ни ворсинки. Идеально. В её доме всё всегда было идеально. Это стало её броней, её способом защиты от хаоса внешнего мира. Если вещи лежат на своих местах, если скатерть накрахмалена так, что хрустит под пальцами, значит, и жизнь под контролем. Значит, ничего плохого случиться не может. — Мам, ну ты чего замерла? — Андрей заглянул в гостиную, поправляя ворот рубашки. — Они будут с минуты на минуту...

У поликлиники № 27 было своё время — раннее утро. В шесть тридцать зимний воздух ещё синел, и только редкие фигуры в пуховиках и старых пальто уже занимали живую очередь к стеклянной двери. Анна Николаевна пришла, как всегда, к семи. Она не любила опаздывать, особенно к кардиологу. В семь сорок пять выдают талончики — кто не успел, тот живёт до следующего месяца на валидоле и страхе. Ей было семьдесят два. Она когда‑то преподавала историю, умела рассказывать про революции так, что ученики забывали про звонок...

Вера Андреевна проснулась от того, что затекла рука. Шестилетняя Катя спала, уткнувшись ей в подмышку, раскинув светлые волосы по подушке. Вера лежала, боясь пошевелиться, и слушала дыхание внучки. Это был самый счастливый и самый страшный момент каждого дня: понимать, что они живы, они вместе, но впереди — новый день, который нужно как-то прожить на остатки пенсии. Три года назад, когда не стало ее дочери Лены, Вера Андреевна думала, что ляжет рядом и не встанет. Но осталась Катя. Маленький, испуганный комочек, который спрашивал: «А мама скоро придет с неба?»...

Татьяна всегда считала, что ее жизнь — это черно-белое кино, которое крутят в пустом зале. В пятьдесят шесть лет ждать спецэффектов уже глупо, а надеяться на счастливый финал — наивно. После развода прошло пять лет, сын вырос и уехал в Новосибирск, а работа администратором в районном салоне красоты «Афродита» приносила стабильную копейку и постоянное чувство собственной неполноценности. Каждый день она видела, как женщины пытаются обмануть время: ботокс, филлеры, нити. Татьяна на это только вздыхала...

Елена Викторовна стояла перед полированным югославским сервантом и смотрела на «Симону». Столовый сервиз на двенадцать персон, перламутровый, с золотой отводкой, стоял за стеклом уже тридцать пять лет. Он был куплен в восемьдесят девятом, по дикому блату, за две зарплаты мужа. — Это на юбилей, — говорила Лена в тридцать лет. — Это на свадьбу Леньке, — говорила она в сорок пять. — Это для особого случая, — говорила она в пятьдесят пять. Ленька женился, но сервиз не взял («Мам, ну это же совок, сейчас модно белое стекло из ИКЕИ»)...

Поехала я тут на днях коту своему, Барсику, зубной камень чистить. Дело житейское, но в клинике, как всегда, аншлаг. Сидим, ждем. Смотрю — в дверях мнется мужичок. В спецовке, руки в мазуте, видно, что со стройки или из гаражей, но лицо доброе, растерянное. Пригляделась — дядя Миша, сторож из нашего гаражного кооператива. Держит за пазухой сверток грязный, трясется весь. Я подошла. — Михаил, стряслось чего? — Да вот, дочка... Нашли в смотровой яме. Скулило. Кто-то бросил, видать, а оно туда свалилось, лапу подвернуло, а может и перебило...

В то утро ноябрьское небо напоминало стираную серую тряпку, которой только что вымыли полы в подъезде. Галина Петровна поплотнее запахнула старенькое драповое пальто, перехватила поудобнее матерчатую сумку и вздохнула. В сумке звякнула пустая банка из-под сметаны — надо бы сдать в переработку, но пункт приема закрыли еще месяц назад. Она стояла у витрины с молочкой в «Пятерочке» и решала сложнейшую математическую задачу. В кошельке, в отделении на молнии, лежало ровно пятьсот рублей. До пенсии оставалось четыре дня...