Негромкие Истории | Рассказы о жизни и любви

В квартире Люды и Вовы стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только за два дня до зарплаты. Это была не умиротворенная тишина буддийского монастыря, а напряженное безмолвие, в котором слышно, как в пустом желудке урчит совесть, а в кошельке мышь не просто повесилась, а уже мумифицировалась от тоски. Люда, женщина тридцати двух лет, обладающая прагматизмом асфальтоукладчика и терпением святой великомученицы, сидела на кухне и гипнотизировала взглядом одинокую морковку. Морковка выглядела уставшей...

Надежда Викторовна стояла перед открытым холодильником, как археолог перед разграбленной гробницей фараона. Вроде бы стены те же, полки на месте, лампочка горит сиротливым жёлтым светом, а внутри — звенящая пустота. И эхо. Ещё утром на средней полке, прикрытая блюдцем с голубой каёмочкой, лежала палка сырокопченой колбасы. Не то чтобы элитной, но вполне приличной, купленной по акции «три по цене двух». Рядом, в эмалированном контейнере, томились шесть домашних котлет — пышных, с чесночком и белым хлебушком, как учила ещё бабушка...

Елена Викторовна (для своих — просто Ленка, для подчиненных — «железная леди» районного МФЦ) любила свои выходные, как любят редких, краснокнижных животных. С трепетом и желанием защитить от браконьеров. В эту субботу она планировала совершить подвиг: разобрать балкон и сварить, наконец, настоящий холодец. Ноги — свиные, уши — свиные, чеснок — злой, как коллектор. На плите уже пыхтела огромная кастрюля, распространяя по квартире дух сытости и благополучия. Елена сидела на кухне в старом, но любимом халате, пила кофе и мысленно раскладывала по банкам будущий кулинарный шедевр...

Нина Ильинична стояла в коридоре собственной трехкомнатной «сталинки» и с выражением лица музейного работника, обнаружившего подлинник Рембрандта в куче макулатуры, разглядывала ботинки. Ботинки были мужские. Большие, сорок третьего размера, основательные, с чуть сбитыми носами, но начищенные до блеска, от которого слезились глаза. Они стояли на коврике ровно, пятка к пятке, словно солдаты почетного караула. Рядом с ними сиротливо жались растоптанные домашние тапочки Нины Ильиничны и пара парадных...

В подъезде пахло так, как пахнет безысходность: дешевым табаком, пережаренным луком и кошачьей мочой, въевшейся в бетон еще при Брежневе. Лера поморщилась, прижимая к носу надушенный платок. Этот запах мгновенно отбросил её на двадцать лет назад, в то время, когда она была просто Леркой, дочерью пьющего неудачника, донашивающей куртку за двоюродным братом. Она поправила воротник норковой шубы — своего доспеха, отделяющего её нынешнюю, успешную, от того убогого прошлого. Бизнес трещал по швам. Кредиторы звонили уже не с просьбами, а с угрозами...

Телефон на кухонном столе звякнул коротко и деловито, как кассирша в «Пятерочке», пробивающая пакет. Нина Сергеевна, застывшая с половником над кастрюлей, где томился рассольник «Ленинградский» (с почками, как любил Витя, а не с колбасными обрезками, как нынче модно), скосила глаз на экран. Сообщение от банка. Зеленый логотип, цифры. Много цифр. Нина моргнула. Цифры не исчезли. Это была годовая премия, плюс надбавка за выслугу лет, плюс компенсация за неиспользованный отпуск, в который она не ходила три года, потому что «кто, если не я»...

Галя поправила у зеркала выбившуюся прядь, одернула новый халатик и еще раз кинула взгляд на часы. Половина восьмого. Поезд прибыл сорок минут назад. С минуты на минуту домофон должен был взорваться веселой трелью. На плите томилась солянка — густая, наваристая, с тремя видами мяса и каперсами, как Витя любит. В духовке доходили до румяной корочки ребрышки. На столе запотевал графинчик с домашней настойкой. Галя ждала мужа не просто с вахты. В этот раз она чувствовала что-то особенное. В последнем разговоре по телефону голос у Виктора был странный, надрывный...

Елена Николаевна, женщина тридцати восьми лет, обладающая стойким иммунитетом к красивым словам и легкой аллергией на пыль, стояла у окна и задумчиво протирала листья фикуса. Фикус был подарком от коллектива на прошлый день рождения и, в отличие от мужчин, требовал только полива и света, не претендуя на прописку. За спиной, на кухне, слышалось мерное звяканье ложки о чашку. Это Артем, ее «надежда и опора» последних шести месяцев, размешивал сахар. Три ложки. Елена поморщилась. Сахар нынче подорожал,...

Марина ненавидела свою кухню. Здесь всегда было душно, пахло корвалолом и чувством вины. Ей тридцать семь. У неё в подчинении отдел логистики, ипотека, закрытая досрочно, и машина. А дома — мама. Анна Петровна. Женщина-паук, сплевшая паутину из болезней. Это началось не вчера. Марина помнила выпускной в школе. Она хотела пойти встречать рассвет с классем и с тем мальчиком, Сашей. Но за час до выхода у мамы «схватило сердце». Марина просидела всю ночь у её кровати в бальном платье, слушая мамино дыхание...

Елена Викторовна поправила идеально выглаженную скатерть и в третий раз переставила вазу с цветами. Внутри дрожала тугая струна напряжения. Сын, ее Антошка, ее гордость, сегодня знакомит ее с невестой. Антону двадцать четыре. Он только встал на ноги: хороший программист, своя ипотечная студия, умный, добрый мальчик. Слишком добрый. Елена всегда боялась, что найдется та, кто этим воспользуется. — Мам, она особенная, — говорил Антон по телефону, и голос его звенел от восторга. — Ты не смотри, что она...

Елена Николаевна смотрела на свой телефон так, словно тот только что отрастил зубы и попытался откусить ей палец. На экране высвечивалось фото сестры — Алина в леопардовой блузке на фоне ковра, фото десятилетней давности, которое та категорически запрещала менять, считая себя там «роковой женщиной». Звонок в субботу утром, когда нормальные люди пьют второй кофе и планируют ленивую прогулку с собакой, не предвещал ничего, кроме потери нервных клеток и, возможно, денег. — Леночка! — голос сестры звучал...

Свадьба была скромной, но душевной. Лена не хотела пышных торжеств, кредитов и платьев-тортов. Они с Димой просто расписались, позвали близких друзей и родителей в ресторанчик на набережной. Дима смотрел на жену с обожанием. Ему двадцать шесть, ей двадцать четыре. Впереди — вся жизнь, полная планов, амбиций и, конечно, любви. Единственное, что омрачало горизонт — съемная «однушка» на окраине и туманные перспективы ипотеки. — Дорогие наши! — Тамара Игоревна, мама Лены, встала с бокалом шампанского...