Негромкие Истории | Рассказы о жизни и любви

В квартире Люды и Вовы стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только за два дня до зарплаты. Это была не умиротворенная тишина буддийского монастыря, а напряженное безмолвие, в котором слышно, как в пустом желудке урчит совесть, а в кошельке мышь не просто повесилась, а уже мумифицировалась от тоски. Люда, женщина тридцати двух лет, обладающая прагматизмом асфальтоукладчика и терпением святой великомученицы, сидела на кухне и гипнотизировала взглядом одинокую морковку. Морковка выглядела уставшей...

Надежда Викторовна стояла перед открытым холодильником, как археолог перед разграбленной гробницей фараона. Вроде бы стены те же, полки на месте, лампочка горит сиротливым жёлтым светом, а внутри — звенящая пустота. И эхо. Ещё утром на средней полке, прикрытая блюдцем с голубой каёмочкой, лежала палка сырокопченой колбасы. Не то чтобы элитной, но вполне приличной, купленной по акции «три по цене двух». Рядом, в эмалированном контейнере, томились шесть домашних котлет — пышных, с чесночком и белым хлебушком, как учила ещё бабушка...

Елена Викторовна (для своих — просто Ленка, для подчиненных — «железная леди» районного МФЦ) любила свои выходные, как любят редких, краснокнижных животных. С трепетом и желанием защитить от браконьеров. В эту субботу она планировала совершить подвиг: разобрать балкон и сварить, наконец, настоящий холодец. Ноги — свиные, уши — свиные, чеснок — злой, как коллектор. На плите уже пыхтела огромная кастрюля, распространяя по квартире дух сытости и благополучия. Елена сидела на кухне в старом, но любимом халате, пила кофе и мысленно раскладывала по банкам будущий кулинарный шедевр...

Нина Ильинична стояла в коридоре собственной трехкомнатной «сталинки» и с выражением лица музейного работника, обнаружившего подлинник Рембрандта в куче макулатуры, разглядывала ботинки. Ботинки были мужские. Большие, сорок третьего размера, основательные, с чуть сбитыми носами, но начищенные до блеска, от которого слезились глаза. Они стояли на коврике ровно, пятка к пятке, словно солдаты почетного караула. Рядом с ними сиротливо жались растоптанные домашние тапочки Нины Ильиничны и пара парадных...

В подъезде пахло так, как пахнет безысходность: дешевым табаком, пережаренным луком и кошачьей мочой, въевшейся в бетон еще при Брежневе. Лера поморщилась, прижимая к носу надушенный платок. Этот запах мгновенно отбросил её на двадцать лет назад, в то время, когда она была просто Леркой, дочерью пьющего неудачника, донашивающей куртку за двоюродным братом. Она поправила воротник норковой шубы — своего доспеха, отделяющего её нынешнюю, успешную, от того убогого прошлого. Бизнес трещал по швам. Кредиторы звонили уже не с просьбами, а с угрозами...