Сергей Вологодский

Под чёрным сводом мёртвых звёзд, Где время гаснет без следа, Шёл Разрушитель сквозь мороз И сквозь погибшие года. Плащом из пепла скрыт был лик, В глазах — расплавленный закат, И каждый мир, что слышал крик, Валился в бездну, словно град. Его шаги ломали твердь, Моря вскипали от огня, И отступала даже смерть, Во тьме его во всю кляня. Он нёс в ладонях чёрный свет — Проклятье древней пустоты. Где проходил — там жизни нет, Лишь прах, руины и кресты. Драконы прятались во мгле, Жрецы сжигали алтари, И башни древние в земле Тонули медленно внутри...

Жаркий вечер плавился в окне, Город мок под ливнем и неоном. Ты шагала медленно ко мне Тихою походкой полусонной. Падал свет на шею и бедро, Тени по квартире тихо плыли. И дыханье стало чуть хмельным, Будто нас с тобой судьба сводила. Ты меня коснулась горячо, Пальцы вниз скользнули осторожно. И в груди ударило ещё То желание, сдержать что невозможно. Смяты простыни, дрожит кровать, Вздохи тонут в сумраке квартиры...

Гараж стоял на окраине промзоны, среди складов, шиномонтажек и длинных рядов железных боксов. Зимой ветер свободно гулял между ними, гоняя снег по растрескавшемуся асфальту, а по ночам металл остывал так, что стены покрывались изморозью. Внутри нашего гаража было тепло. Вдоль дальней стены тянулись трубы отопления, от которых исходил слабый, неровный жар. Там-то и устроила мама лежанку — как раз за старым деревянным шкафом. За ним на полу валялись куски картона и несколько тряпок, пропахших чем-то противным...

Просыпалось июньское утро Над притихшей зелёной травой. Солнце медленно, ласково, мудро Поднималось над сонной землёй. Тёплый ветер качал занавески, Пахло мятой, рекою и ржой, И звенели в сиреневом блеске Птичьи трели над тихой межой. Старый сад наливался тенями, Золотился смородинный лист, Соловьи, что вдали за полями Отбивали размеренно свист...

Он пишет стихи чтоб без фальши и лжи, Где каждая строчка отточена строго. И слово на белой странице лежит Послушно, как будто положено Богом. Он знает размер, как дыханье в груди, И рифма уходит уверенно, чисто. И всё, что поставит он где-то внутри, Становится точным, спокойным и быстрым. Он строит стихи, как холодный металл, Где форма важнее случайного звука. И кажется — мир ему точно совпал С чертежной проверенной линией круга...

На закате Серафина стояла на самой высокой башне храма, и свиток в её руке был ещё тёплым. На свитке было всего несколько слов, выписанных коротким, ровным почерком городского стража: «Мы ошиблись. Они подойдут уже сегодня». Верховная жрица сложила свиток, спрятала за пояс и спустилась по лестнице. Коридоры храма гудели тишиной, которая предшествует беде. Шаги отдавались от каменных стен, множились, и казалось, что за спиной идёт ещё кто-то. В Зале Совета собрались все. Веста стояла у входа в Зал Пламени — её рука лежала на каменном косяке, и под пальцами медленно растекалось тепло...

Женя открыл глаза. Точнее, ему показалось, что он их открыл, потому что вокруг не было ничего, кроме яркого белого света. Мелкий сухой песок забился в рот, в нос и в уши — казалось, он был везде. Женя сел. Голова не болела. Это было странно, потому что последнее, что он помнил, — это как руль вырывается из рук, как левое плечо впечатывается в дверцу, а где-то справа перед фарами вырастает берёза. Он встал и осмотрелся. Кругом была пустыня, которая простиралась во все стороны. Не было ни барханов,...

Моргана спустилась в Покои Уходящих — комнаты под западным крылом. Там жили жрицы, готовящиеся уйти к своей богине. Здесь было тихо, пахло травами и старостью. А свет проникал сквозь узкие окна, которые выходили на внутренний двор, где никогда не бывало солнца. Каллиопа лежала на ложе у самой стены. Ей было девяносто четыре года, и она была старейшей из живущих в храме. В молодости она была красива. Это видно было даже сейчас, в обвисших щеках, в сухих губах, в глазах, зрачки которых помутнели, но ещё видели...

По аллее осенней я шёл, Листья жёлтые тихо топтал. Ветер с клёнами рядом прошёл, И куда-то в туман убежал. Под ногами шуршала листва, Словно тихая, старая речь. И склонялась устало трава, Будто некого больше беречь. Я не думал и я не гадал, Просто шёл и под ноги смотрел. Только ветер мне в след подвывал, Свою грустную песенку пел...

Зал Совета был небольшой. Четыре стены, восемь кресел, стол из дуба, который помнили ещё те жрицы, чьи имена теперь были высечены на каменных плитах. Одно окно выходило на внутренний двор, где росло дерево, посаженное при основании храма. Дерево это засохло уже двадцать лет назад, но никто не решался срубить его. Так оно и стояло, чёрное и голое, как память о том, что никакая жизнь не длится вечно. Серафина говорила тихо. Но в Зале Совета стояла глубокая тишина, поэтому каждое слово Верховной жрицы было слышно так же ясно, как падение капли в пустой сосуд...

Утро в Храме Астарты начиналось с колокольного звона в Башне Приветствия. Его перезвон был не радостным и не печальным, а простым и настойчивым. Веста проснулась до звона. Она просыпалась всегда рано, с первым желтым светом, который просачивался сквозь каменные ставни. Жрица лежала на спине, глядя в потолок, и думала — если это можно было назвать думой — о том, что лежит впереди. Впереди был Зал Пламени. И впереди был разговор, которого она не хотела. Веста спала голой, хотя обычно спит в одежде, но этой ночью жар, который жил в ней, поднялся выше обычного, и ткань стала невыносимой...

«Плоть помнит то, что разум предпочел бы забыть. Желание — не грех и не добродетель. Оно — язык, на котором боги говорят с теми, кто еще не разучился слушать. Когда храмы падают, остаются только тела. Когда тела сгорают, остается только связь. Когда связь рвется, остается только память. А память, как кровь, не высыхает до конца» Наступил вечер. Солнце уже село, и в высокие окна вливался лунный свет, разбиваясь о зеркальные стены на сотни бликов. В Зале Зеркал Храма Астарты четыре жрицы готовились к ритуалу...