Джесси Джеймс | Фантастика

В переходе пахло сырой штукатуркой, дешевым табаком и безысходностью осеннего вечера. Лена перехватила поудобнее врезающиеся в ладони ручки пакетов, чувствуя, как немеют пальцы. В правом пакете лежали три килограмма стеблевого сельдерея — с понедельника она торжественно обещала себе начать новую жизнь и сбросить накопленный стресс вместе с пятью килограммами. В левом покоился дорогой паштет для кота Бориса, единственного мужчины в доме, который не предаст, не запьет и не умрет внезапно на рыбалке...

Ледяной ветер с набережной бил наотмашь, пытаясь сорвать капюшон, но Лена не чувствовала холода, шагая к сверкающей громаде бизнес-центра. Она чувствовала себя женой героя, который держит на своих плечах финансовое благополучие если не всей страны, то как минимум крупного холдинга. В её руках, обжигая ладони даже через плотную ткань дизайнерской сумки, пульсировало тепло домашнего уюта — контейнер с густым мясным рагу и картофельное пюре, укутанное в фольгу, словно драгоценный слиток. Иван Петрович, вы там совсем сгорите на своей работе, спасая годовой баланс...

Тяжелая металлическая ручка холодила ладонь, но поддаваться не собиралась. Сенсорная панель, обычно приветливо подмигивающая зеленым диодом, сейчас смотрела на хозяйку мертвым, черным экраном. Ирина Викторовна нахмурилась, чувствуя, как внутри натягивается тонкая, неприятная струна тревоги. Она нажала на звонок еще раз, удерживая кнопку дольше положенного. За массивной дверью, обшитой дорогим мореным дубом, царила тишина, словно дом вымер или затаился перед прыжком. Пакеты с фермерскими продуктами, которые она выбирала все утро, начали оттягивать руки...

Вес трех килограммов фермерского картофеля приятно оттягивал руку, возвращая забытое чувство реальности. Элеонора Витальевна перехватила тонкие, врезающиеся в ладонь ручки пакета и ощутила, как шершавая вязка кардигана трется о запястье. В её мире, состоящем из стерильных кабинетов стоматологических клиник, идеально гладких поверхностей и вежливых, но холодных улыбок персонала, не хватало именно этого — грубой, честной фактуры жизни. Ей нравилось иногда сбросить броню деловой леди, надеть старую,...

Звон серебряной ложечки о фарфоровое блюдце в утренней тишине звучал как набат. Этот звук, монотонный и требовательный, уже пять лет служил для Веры сигналом к началу ежедневного марафона. Она замерла в коридоре, сжимая в руках тяжелый поднос, и на секунду прижалась лбом к прохладным обоям, пытаясь унять дрожь в руках. — Верочка! — голос из спальни доносился слабый, дребезжащий, специально истонченный до жалобного скрипа. — Каша остывает. Ты же знаешь, мой желудок не принимает холодную пищу. Это для меня равносильно яду...

Солнечный луч, пробившийся сквозь плотные шторы, высветил в воздухе мириады пляшущих пылинок. Субботнее утро должно было начаться с кофе и тишины, но вместо этого Марина затеяла генеральную уборку, словно пытаясь выскрести из квартиры накопившееся за три года напряжение. Тяжелый ортопедический матрас поддавался с трудом, выскальзывая из пальцев и глухо ударяясь о деревянный каркас кровати. Марина уперлась коленом в основание, перехватила скользкую обивку и с натужным выдохом рывком подняла его вертикально, чтобы перевернуть на «летнюю» сторону...

Струя воды из зеленой лейки перелилась через край глиняного горшка, темным пятном расползаясь по потертому линолеуму, но Клавдия Петровна этого не заметила. Её рука с узловатыми пальцами замерла в воздухе, словно окаменевшая ветка старого дерева, не в силах опуститься. В узком коридоре квартиры пахло сырой землей, жареным луком и чужими, приторно-сладкими духами, которые невестка выливала на себя литрами. Этот запах ванили и мускуса душил, забивался в нос, вытесняя родной дух корвалола и старых книг...

Полуденный сон не принес желанного облегчения, оставив после себя лишь тягучее чувство тревоги и сухость во рту. Я проснулась от странного, почти физического ощущения пустоты в ногах, словно кто-то выдернул из-под одеяла грелку. Обычно Граф, мой золотистый ретривер, спал именно там, и его мерное, тяжелое дыхание укачивало лучше любых капель. Сейчас постель была пуста, а простыня неприятно холодило кожу. Я села на кровати, спуская ноги на пол, и поежилась от сквозняка, который, казалось, гулял по всей квартире...

Тяжелая сумка с дачными кабачками оттягивала плечо, врезаясь жестким ремнем в тело, а ноги гудели после долгого пути от станции. Вера остановилась у калитки, переводя дух и вдыхая густой, сладковатый аромат середины лета, настоянный на перезрелом крыжовнике и нагретой за день дорожной пыли. Этот запах всегда обещал покой, тихий вечер с чашкой чая и полное отсутствие чужих голосов в её личном королевстве. Дома должно быть пусто, ведь Степан уехал на рыбалку, а невестка Лена обещала быть у подруги...

Снег в тот вечер не падал, а швырялся в стекла горстями ледяной крупы, словно кто-то наверху в приступе ярости рассыпал соль. Ветер выл в вентиляции голодным зверем, заставляя дребезжать старые рамы. Галина Петровна, плотнее запахивая пуховую шаль, смотрела сквозь морозные узоры на сугроб у подъезда. Фонарь мигал, выхватывая из темноты сгорбленную фигуру, которая тряслась так, что это было видно даже с третьего этажа. Раздумий не было, как не было и страха — возраст давно заменил его на фатализм...

Вспышка фотоаппарата хлестнула по глазам, на мгновение ослепив меня и заставив отступить в тень козырька подъезда. Мелкая ледяная морось, типичная для нашего ноября, неприятно холодила щеки, контрастируя с душным теплом, исходящим от Андрея. Сын светился так, словно сам только что выиграл олимпийское золото, а не просто забирал жену из роддома. Он держал перевязанный голубой лентой сверток с такой благоговейной осторожностью, будто внутри лежала не новая жизнь, а хрупкая ваза династии Мин. — Мам, ну ты чего там застряла? — крикнул он, неловко переступая с ноги на ногу у открытой дверцы такси...

Пыль в этой квартире жила собственной, независимой жизнью. Она лениво танцевала в лучах полуденного солнца, пробивающегося сквозь грязные стекла, и оседала на ресницах тяжелой, серой пудрой. Лена провела пальцем по дверному косяку, оставляя глубокую борозду, и вставила ключ в скважину. Замок поддался мягко, словно смазанный маслом, без привычного скрежета. Она ожидала услышать грохот перфоратора или визг пилы, но квартира встретила её вакуумом, в котором отсутствовали привычные звуки стройки. Ни шагов, ни разговоров, ни даже шума воды в трубах...