Джесси Джеймс | Фантастика

В комнате стояла такая духота, что обои, казалось, вот-вот начнут отслаиваться от бетона. Галина Петровна, которой сегодня исполнилось восемьдесят, берегла тепло маниакально, и воздух превратился в густой кисель. Я сидела на краю продавленного дивана, боясь лишний раз пошевелиться. Любое движение здесь расценивалось как неуважение к торжеству. — Гости дорогие, ну что вы притихли? — свекровь тяжело поднялась, опираясь кулаками о столешницу. Возраст не сделал её немощной, он лишь закалил её злобу...

Сквозняк в нашей квартире всегда был персоной нон-грата, но сегодня он вел себя особенно нагло. Тяжелые бархатные шторы в гостиной вздрагивали, словно за ними прятался кто-то живой и недобрый. Я в очередной раз поправила накрахмаленную салфетку, чувствуя, как внутри натягивается привычная струна тревоги. Игорь сидел во главе стола, похожий на монумент самому себе, и сверлил тяжелым взглядом запотевший графин. В нашем доме вещи имели больше прав, чем люди, а порядок ценился выше искренности. Мой муж, Игорь Сергеевич, был человеком старой закалки, для которого любой хаос был личным оскорблением...

Двери банкетного зала распахнулись с таким грохотом, будто их вышибли тараном. Сквозняк рванул скатерти, и пламя свечей в высоких канделябрах испуганно пригнулось. Я вздрогнула, едва не выронив бокал. На пороге возникла фигура, от которой у половины гостей перехватило дыхание. Это была не опоздавшая дальняя родственница. И не приглашенная артистка. В проходе возвышалось монументальное белое облако из тюля, жесткого кружева и сияющих страз. Инесса Викторовна явилась на свадьбу единственного сына в подвенечном платье...

— Марина, ты опять стираешь цветное на сорока градусах? Это же медленное убийство ткани, посмотри на ворсинки. Голос Галины Петровны доносился из ванной, перекрывая шум льющейся воды и жужжание вытяжки. Я аккуратно положила вилку на край тарелки, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Аппетит пропал мгновенно, словно кто-то невидимый выключил рубильник моего голода. — Мама, мы же просили тебя сто раз, — Сергей, мой муж, даже не оторвался от экрана смартфона, листая ленту новостей. — Не надо там ничего проверять, это наша ванная и наши вещи...

Дождь барабанил по карнизу с настойчивостью кредитора, требующего вернуть долг, о котором все давно забыли. Вера стряхнула тяжелые капли с зонта, и они темными кляксами расплылись по вытертому паркету прихожей, мгновенно впитываясь в старое дерево. Этот дом всегда был таким: он поглощал усилия, время и надежды, не отдавая взамен даже элементарного уюта. Она потянулась к вешалке, чтобы снять пальто мужа, которое он, по своей вечной привычке, бросил небрежно, одним рукавом вывернув наружу. Тяжелый...

Солнечный луч преломился в грани хрустального бокала, создав на белой скатерти маленькую радугу. Маргарита Львовна поправила кружевную салфетку, добиваясь идеальной симметрии. Для неё эстетика была не прихотью, а формой религии. В этом хаотичном мире, полном несовершенств, её беседка оставалась последним бастионом гармонии. Здесь, среди плетистых роз и старинного фарфора, она чувствовала себя защищенной от любой грубости внешнего мира. Она поднесла бокал с холодным домашним лимонадом к губам, прикрыла глаза, готовясь сделать первый, самый вкусный глоток...

Дядя Коля сидел на моей кухне в одних семейных трусах в горошек и доедал последний кусок выдержанного пармезана. Того самого, который я прятала в глубине холодильника, за банками с соленьями, надеясь сберечь для салата к приезду мужа. Он жевал медленно, с наслаждением причмокивая, и смотрел в окно, словно помещик, осматривающий свои владения. Крошки сыпались на его волосатую, отливающую бронзой загара грудь, застревали в редкой седине и падали на мою идеально отглаженную льняную скатерть. Звук его челюстей, перемалывающих твердый сыр, казался мне громче работающего перфоратора...

Солнце не просто светило, оно выжигало остатки терпения у всего живого, заставляя прятаться в тень даже назойливых мух. Нина Петровна смахнула со лба бисеринки пота и поправила выбившийся из-под косынки седой локон. Рябая курица-несушка, эта пернатая диверсантка, снова проигнорировала законное гнездо и, судя по всему, устроила схрон где-то в недрах старого сарая. Женщина решительно шагнула в прохладный полумрак хозяйственной постройки, щурясь после яркого света. Здесь царил особый дух: пахло сухой травой, старым деревом и пылью, которая копилась десятилетиями...

Солнечный луч упал на раскаленный металл, заставив его хищно блеснуть. Люба осторожно, словно сапер, опустила тяжелый противень на деревянный подоконник. Тесто еще дышало, испуская тот самый, сводящий с ума аромат, который способен разрушить любую диету и силу воли. Это был запах абсолютного, концентрированного уюта, который в этом доме создавали годами. Сдоба с творогом получилась эталонной. Золотистые бока, нежная, чуть дрожащая начинка, присыпанная ванильным сахаром. Люба вытерла руки о передник и на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь моментом триумфа...

Марина лежала на краю двуспальной кровати и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Рядом, раскинувшись на полкомнаты, спал её муж Олег. Его мощный храп вибрировал в воздухе, словно работал старый дизельный генератор. Но раздражал не храп. Раздражало то, что касалось её плеча. Жесткая, колючая, как проволока для мытья посуды, черная борода. Олег носил эту «лопату» все десять лет их брака. Он гордился ею, как иные гордятся орденами или научными открытиями. «Борода —...

Старый напольный вентилятор в углу кабинета натужно гудел, разгоняя душный воздух, но легче от этого не становилось. Лопасти с тихим шелестом рубили густую, словно кисель, атмосферу, пропитанную напряжением и пылью архивов. Молодой терапевт Павел Игоревич Птицын сидел абсолютно неподвижно, словно его парализовало увиденным. Очки в тонкой оправе медленно сползали на самый кончик носа, грозя упасть на ветхий документ. Он смотрел в развернутую медицинскую карту так, будто увидел там не диагноз, а дату собственного конца света...

В кабинет гинеколога я заходила с привычным ощущением легкой брезгливости, словно входила в переполненный вагон метро. Мне шестьдесят, и жизнь моя давно разложена по полочкам, отглажена и накрахмалена. — Светлана Игоревна, устраивайтесь, — врач даже не поднял головы от бумаг, лишь сухо махнул рукой в сторону кресла. Я легла, привычно поморщившись от прикосновения к холодной, липкой клеенке, которую не спасала даже одноразовая пеленка. Металлические опоры холодили ноги даже через ткань. Всегда ненавидела эту унизительную процедуру, но санаторий требовал справку, а с бюрократией я не спорю...