Джесси Джеймс | Фантастика

— Ты мне заварку прямо в чашку кинула, что ли? Она мне в зубах застревает. Вера, ну имей совесть, я же просил через ситечко. Голос Игоря из спальни звучал как скрип несмазанной дверной петли — монотонно, нудно и с какой-то особенной, садистской радостью. Вера стояла у кухонного окна, прижавшись лбом к стеклу. Стекло было холодным и липким от октябрьского конденсата. Она только что пришла с суточного дежурства, где трижды выезжала на тяжелые вызовы, и сейчас её мозг напоминал плохо прожаренную котлету...

— Илюша, положи мне еще немного салата, только выковыряй оттуда зеленый горошек, иначе моя поджелудочная этого не вынесет. Нина Николаевна страдала красиво и со вкусом. Она театрально прижала ладонь к правому боку, хотя любой студент-медик сказал бы, что болит у нее совершенно в другом месте. Ее пальцы с перламутровым маникюром мертвой хваткой вцепились в жесткие кружева дешевой синтетической блузки. Я молча поставила на стол тяжелое блюдо с запеченной уткой. Клеенка с аляповатыми подсолнухами мерзко липла к запястьям...

— Если ты не вывезешь этот хлам до субботы, я вызову бригаду и они просто всё выкинут в контейнер, — Олег стоял в дверях, раздраженно звеня ключами. Ирина вздохнула, поправляя очки. Она знала, что муж не шутит: для него гараж покойного отца был источником бесконечной досады и лишних налогов. Олег ненавидел беспорядок, а гараж Анатолия Ивановича напоминал склад музея забытых вещей, где ржавые пассатижи соседствовали с подшивками журналов «Наука и жизнь» за восьмидесятый год. Внутри гаража пахло старым железом и тем особым видом пыли, которая, кажется, обладает собственной памятью...

Мы только-только сели пить чай в честь моего юбилея, когда Маша решительно отодвинула от себя блюдце с дорогим фарфором. Солнечные лучи падали прямо на ее лицо, безжалостно подчеркивая капризную, вечно недовольную складку у губ. — Я не твоя дочь, — сказала она мне в 55 лет, и протянула конверт, который ей передала акушерка из того самого роддома. Конверт выглядел так, словно им пару раз вытерли пол: сильно помятый, с подозрительным серым пятном на самом уголке и надорванным краем. Это прозвучало...

— Маргарита Андреевна, если вы еще раз скажете про «генетическую чистоту нашей породы», я начну гавкать, честное слово, — Жанна Сергеевна плеснула себе темной настойки, едва не попав мимо хрусталя. Денис Сергеевич натужно усмехнулся, стараясь превратить реплику сестры в семейную шутку, но нож в его руке слишком резко полоснул по суставу запеченной птицы. Алла наблюдала за этим кулинарным экзекуторством, чувствуя, как внутри разрастается холодное, липкое предчувствие — такое бывает, когда на старых обоях замечаешь мокрое пятно, за которым скрывается гнилая труба...

— Мам, мы продали твою квартиру ещё в марте, — сказала дочь за чаем, наливая мне варенье как ни в чём не бывало. Густое вишневое варенье медленно ползло через край пузатой розетки. Даша всегда лила мимо, совершенно не умея рассчитывать объем. Она небрежно стерла липкую бордовую каплю со стола салфеткой из бамбукового волокна. Ее лицо оставалось абсолютно безмятежным, словно она сообщила о покупке нового блендера по скидке. — Как это продали? — я медленно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора показался оглушительным в этой пугающе светлой кухне...

— Бабушка, а почему мама плачет в ванной каждую ночь? — Глеб спросил это, не отрываясь от чистки зубов. Тамара Николаевна замерла в дверях, рассматривая спину внука. Она тридцать лет проработала судебным приставом и знала: самые страшные вещи люди говорят именно так — между делом, рассматривая пену на щетке. — Тебе показалось, Глебушка, это просто шум воды в трубах, — Тамара попыталась улыбнуться своему отражению. — Трубы не всхлипывают, ба, я же не робот-пылесос, чтобы не понимать разницу, — мальчик сплюнул в раковину и серьезно посмотрел на нее...

— Мам, мы тебе нашли жениха, ему 78 и у него дом, — сказала дочь, и за её спиной уже стоял незнакомый старик с букетом. Яркие желтые хризантемы мелкой дрожью тряслись в его узловатых пальцах. Лена замерла посреди коридора с фарфоровой лейкой в руках, уставившись на эту совершенно нелепую делегацию. Из-за спины тяжело дышащего пенсионера бодро вынырнул зять Олег. В руках он тащил огромный клетчатый баул, набитый какими-то непонятными свертками и пластиковыми контейнерами. Олег бесцеремонно опустил свой груз прямо на светлый ворс прикроватного коврика...

— Мам, мы нашли твою переписку. Голос Сони донесся из кухни ровно в тот момент, когда Светлана переступила порог. Она на ходу застегивала пуговицы домашней рубашки, планируя предложить гостям чай, но вместо этого замерла, вцепившись пальцами в дверной косяк. На обеденном столе предательски ярко светился забытый ею планшет. Вкладка электронной почты была открыта настежь. Соня сидела на табурете с неестественно прямой спиной. Ее муж, Никита, возвышался позади с таким выражением лица, будто случайно зашел в клетку к тигру и теперь боялся сделать лишний вдох...

— Ты смеешь просить меня заехать в химчистку, когда я нахожусь на грани полного нервного истощения?! — пронзительно закричала Соня, театрально взмахнув глубокой тарелкой. Густая масса горячего грибного крем-супа шлепнулась мне прямо на грудь, моментально пропитывая светлую хлопковую рубашку. Остатки скользкого пюре из шампиньонов медленно и печально сползали по подлокотникам на мое любимое песочное замшевое кресло. Я только моргнул, пытаясь сфокусировать зрение сквозь липкие теплые капли на ресницах...

— Жри на кухне, к гостям не выходи, — Геннадий брезгливо поморщился, оглядывая застиранный домашний халат жены. — Опозоришь меня перед мужиками. Скажу, что ты слегла с давлением. Валентина тяжело оперлась о край раковины. Ноги гудели после десяти часов непрерывной готовки. Сегодня суббота. Геннадию исполнилось шестьдесят четыре. С минуты на минуту в их прихожую ввалятся его приятели с женами, ожидая застолья вселенских масштабов. Муж застыл на пороге кухни, гордо выпятив грудь в свежевыглаженной белоснежной рубашке...

Жесткий мусорный пакет неприятно шуршал, проглатывая мою прошлую жизнь. Вероника с методичностью сортировочной машины отправляла туда содержимое старого дубового комода. В черное пластиковое жерло уже полетели папины чертежи, стопка советских новогодних открыток и коллекция фарфоровых собак. — Мам, это просто нерациональное использование полезной площади, — чеканила дочь, смахивая с полки связку моих старых писем. — Квадратные метры в центре города простаивают под склад макулатуры и пылесборников...