Читаем сердцем. Эхо нашей юности

Лето катилось к закату, но тепла в нем больше не было. Воздух над Вихровкой сделался сухим, пыльным и горьким от далеких гарей. В августе, гораздо раньше положенного срока, улетели буслы. Их гнездо на старой липе у дома Игната опустело в один день. Птицы долго кружили над деревней, тревожно клекотали, словно звали кого-то за собой, а потом снялись и растаяли в мутной предгрозовой синеве. Старики, глядя на опустевшую липу, только молча крестились. Все знали: если буслы бросают гнезда до Спаса — ждать большой беды...

Солнце палило нещадно, выжигая луговую траву до желтизны. В тот июньский полдень 1936 года вся Вихровка была на сенокосе, и воздух над рекой Припятью казался густым, дрожащим от зноя и сладкого запаха скошенной клеверины. Мария шла к колодцу-журавлю, тяжело ступая босыми ногами по пыльной дороге. Плечи её горели под старой рубахой, а пальцы ныли от деревянных грабель, которыми она с самого утра ворошила тяжелые прокосы. Вы читаете продолжение первой главы. И вдруг у колодца она увидела Василия. Он...

Порывистый августовский ветер завывал в щелях старой хаты, качая верхушки вековых сосен на краю болота. В тот год осень подступила раньше срока: нагрянула глухая непогода, и холодные косые дожди безжалостно срывали с веток еще зеленую листву, прибивая её к раскисшей земле. От этой совсем не летней сырости в избе Смирновых было не согреться, хотя печь топилась с самого утра. На деревянной лавке у окна лежала Алена, тяжело и прерывисто дыша. Лицо её, еще недавно румяное и круглое, теперь казалось совсем белым, прозрачным в тусклом свете березовой лучины...

Ноябрь в тот год начался со сквозняков. И холодный, мелкий дождь бесконечно стучал по жестяному отливу окна. В маленькой съемной комнате на окраине города было сыро. Лариса Дмитриевна сидела на краю старого дивана с продавленной серединой. Ее некогда густые каштановые волосы, теперь сильно поредевшие и блеклые, были стянуты на затылке простой аптечной резинкой. Зеленые глаза, потерявшие свой прежний блеск, равнодушно смотрели на экран дешевого смартфона. Вы читаете продолжение первой части. На дисплее светилось сообщение от частного кардиоцентра...

Май в тот год выдался душным. И солнце уже с самого утра припекало сквозь немытые после зимы окна кабинета физики. В классе пахло мелом, нагретым линолеумом и пылью от старых штор. На предпоследней парте у окна сидела Лариса Морозова. Густые темно-каштановые волосы ее были перехвачены модной импортной заколкой, а на воротнике синей школьной формы выделялся белоснежный гипюровый воротничок, который ей по блату достала мать, работавшая в местном универмаге. Лариса лениво крутила в пальцах новенькую заграничную ручку с четырехцветным стержнем...

Октябрьский ветер уныло свистел в щелях покосившегося крыльца, когда Нина вставила тяжелый ржавый ключ в замочную скважину. Ключ поддавался неохотно, со скрежетом, будто сама старая изба сопротивлялась ее возвращению. Наконец засов щелкнул. Нина толкнула дубовую дверь и переступила порог дома, в котором она не была девятнадцать лет. С того самого времени, как похоронила мать. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. А изба встретила ее глухой, ледяной тишиной. Здесь пахло заброшенностью: густым запахом холодной печной золы, старого, подгнившего дерева и сухим мышиным пометом...

Утренний туман еще лежал плотным серым покрывалом на огородах, когда Нина застегнула замки на своей старой фибровой дорожной сумке. В избе было сыро и пронзительно тихо. Нина двигалась бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, но мать не спала. Она сидела у печи, прямо на низком табурете, не зажигая света. В полумраке ее фигура казалась темным, неподвижным каменным изваянием. Вы читаете продолжение первой части. – Собралась, значит, – негромко, хрипло произнесла Мария Степановна, даже не повернув головы...

Июньское солнце еще только выбиралось из-за густых верхушек соснового бора, а в избе Воробьевых уже звенела натянутая, как струна, тишина. Нина стояла перед крошечным, мутным зеркалом в простенке между окнами. И бережно, едва дыша, она расправляла складки на юбке своего изумрудного платья. А платье это было особенным. Носить его Нина собиралась сегодня в первый раз. Она сама перешила его из старого, еще довоенного материнского отреза крепдешина, который чудом сохранился на дне тяжелого сундука. Изумрудный...

Ступеньки в родном подъезде казались Свете бесконечными. Она поднималась на свой этаж, волоча за собой спортивную сумку, которая теперь казалась набитой камнями. В груди сидела тупая, ноющая боль. Ей было невыносимо стыдно. Липкий, обволакивающий стыд сковывал каждое движение. Там, на улице, под промозглым октябрьским ветром, её сказочный замок рухнул окончательно. Родной отец, весёлый Витька с импортными жвачками, выкинул её как надоевшего котенка. И теперь ей предстояло вернуться туда, откуда она так гордо сбежала...

Музыка гремела так, что мелкая дрожь передавалась через паркет прямо в босые ступни. Света крутилась перед узким зеркалом в прихожей, придирчиво оглядывая свою угловатую фигуру. Пятничный вечер обещал быть идеальным. Школьная дискотека в кои-то веки намечалась настоящая, с выключенным верхним светом и цветомузыкой из крашеных лампочек. Кассетный магнитофон «Электроника», стоявший на тумбочке у телефона, надрывался хитами группы «Modern Talking», пережёвывая затертую пленку. Света уже стянула ненавистную синюю школьную форму...

— ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА! ВОН!!! Слова, вырвавшиеся из груди Веры, казалось, обладали физической плотностью. Они ударили по стенам идеальной, стерильно-белой прихожей, эхом отразились от дорогого итальянского керамогранита и вылетели в распахнутую настежь дверь, впуская внутрь ледяной, безжалостный сквозняк подъезда. Вера стояла, вцепившись побелевшими пальцами в массивную стальную ручку бронированной двери. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые, дрожащие губы. Вы читаете продолжение второй главы...

Вера стояла у огромного панорамного окна своей квартиры на двадцать пятом этаже. За толстым стеклом бушевал холодный, безжалостный осенний дождь, размывая ночные огни Москвы в бесконечные желтые и красные пятна. Капли беззвучно разбивались о невидимую преграду, стекая вниз кривыми дорожками. И в этом молчаливом танце стихии было что-то гипнотическое. Вот уже пятнадцать лет прошло с того страшного ноябрьского вечера, когда ее прежний мир рухнул, оставив после себя лишь пепелище. Вы читаете продолжение первой главы...